"Дама с жемчугами"

Нидерланды, XVI век. Харман ван Остраде* Сколь мрачна и мерзка эта темница – последнее пристанище моё. И время моё истекает – близится рассвет, ибо побелел немного кусочек неба, видный мне в крошечное зарешёченное оконце под потолком. Когда наступит новый день – придут за мной святые братья-инквизиторы, накинут на плечи позорную одежду казнимого и повлекут на костёр. Повлекут, потому что стоять я не могу – в последнюю пытку брат Якоб с превеликим тщанием применил испанские сапоги, дабы добиться от меня признания в сделке с дьяволом и безбожных деяниях. Но не повезло ему – я умру нераскаянным грешником. Как же злился брат Якоб, крича, что Сатана глубоко свил гнездо в моей душе, и что буду я вечно мучиться в адском огне без надежды. Глуп этот брат Якоб, хоть и приобщён к книжному слову свыше всякой меры, может цитировать «Маллеус малефикарум**», труды Тертуллиана и Августина Блаженного и знает не только латынь, но и греческий язык. Глуп, потому что нельзя устрашить Адом того, кто уже воистину мёртв. Да, я мёртв с тех самых пор, когда мой Йан, моя жизнь, моя любовь, умер здесь, в темнице, на моих руках, задыхаясь и кашляя кровью. Мой рыжеволосый ангел, прекрасный как сам свет, добрый и никому не делавший в жизни никакого зла… Они вздёргивали его на дыбу и мучили калёным железом, милосердные братья-инквизиторы, они так желали спасти от адского огня его душу… Глупцы… Такая душа, как у моего Йана, не нуждается в божественном прощении, ибо такие как он приходят на этот свет, чтобы сделать его лучше… Мой Йан. Как же они мучили его… Но он никого не назвал, никого не оговорил и не осквернил своих уст ложью. Сейчас он более не страдает, ибо Господь наш в своей неизречённой милости всемогущ, и куда добрее своих неразумных детей. А если это не так, и вера моя в божественное провидение напрасна, значит я встречу его там, в Аду, который мне так усиленно пророчит отец Томас и смогу разделить и облегчить его страдания. Так что мне не страшно умирать… Мне, Хармону ван Остраде, живописцу истины, чьи картины вызывали в душах людей божественный отклик и сохраняли навек красоту земную. Мне не страшно умирать, ибо в жизни своей я изведал и богатство, и славу, и радость творчества, и великую любовь, которую Бог дарует лишь единицам. Пусть сейчас меня обвиняют в колдовстве и еретических кознях, за то, что я писал картины, бывшие столь совершенными, что люди готовы были молиться на них, как на иконы. Пусть называют грязным содомитом, за то, что я любил тебя, мой Йан. Меня уже не трогает эта людская суета. Я многое сделал в своей жизни и ухожу спокойно. Лишь одна боль терзает моё сердце – я не смог тебя уберечь. Йан, Йан, ты был слишком хорош для этого мира – грязного и подлого… И они убили тебя. А завтра они убьют меня, и назовут это милосердием. Но это и вправду милосердие, ибо каждый миг без тебя на этой земле – пытка, пострашнее дыбы. Как я любил рисовать твои божественные черты, Йан… Несколько десятков картин, сотни набросков – и везде ты. Ты, сонно хмурящий брови, весело смеющийся чьей-то шутке, озабоченно склонившийся над книгой, весело играющий с собакой соседки Хендрикье, вдовы угольщика. Они уничтожили всё… Всё, так, смеясь мне в лицо, говорил брат Якоб. От моих картин не осталось и пепла, моё имущество было конфисковано, мой дом был снесён, как гнездо разврата и чёрного колдовства. Что ж, пусть так. Главное, что Тильберт, мой преданный слуга, сумел вовремя сбежать из города и спасти моё последнее сокровище – твой самый лучший портрет, мой Йан. Он поклялся мне самой страшной клятвой, что будет хранить его и потомкам заповедает это. И может быть, настанут на свете времена, когда мир увидит твою красоту и доброту, мой Йан. И тогда мы с тобой обретём бессмертие. Сам не знаю, почему, но мне хочется в это верить… Россия, XXI век, Город. Начало отсчёта. Бомж по кличке Сократыч очень хотел поправиться. Поправиться в том смысле, что вчера ему крупно повезло, и какой-то мужик отвалил ему на вокзале две сотни. Сотню тут же прибрала к рукам сожительница и напарница Сократыча бомжиха Клюшка, а вторая была честно с Чириком и Дыней пропита под философскую беседу о смысле бытия. Потом у Чирика нашлась ещё заначка и философская беседа продолжилась. Так что утром Сократыч проснулся с жутчайшей головной болью и организмом, настоятельно требовавшим добавки того яда, которым Сократыч уже привык себя ежедневно отравлять. Зловредная же Клюшка на просьбу дать опохмелиться посылала своего сожителя в разнообразные места, умудрившись за пять минут монолога ни разу не повториться. Но потом всё-таки сжалилась, налила из собственной заначки грамм пятьдесят мутной жижи, отдающей сивухой. Сократыч почувствовал себя немного лучше, но доза была явно недостаточной, требовалось ещё, но просить у Клюшки он не осмелился, понимая, что и так она расщедрилась не по чину. Поэтому Сократыч сгрёб конечности в кучку и бодро поковылял в лесопарк в поисках оставленных там гуляющей публикой банок и пустой стеклотары, которые можно было сдать знакомой приёмщице, которая хоть и не давала наличных, но бухлом у неё можно было разжиться завсегда. Сократыч шёл по лесопарку, попутно проверяя попадающиеся на пути урны в поисках сокровищ, нашёл в одной из них половинку гамбургера и перекусил, стрельнул у какого-то тщедушного поддатого мужичка сигаретку и почувствовал себя в разы лучше. Тем более, что улов, какой-никакой, а набирался. Но тут соколиный глаз Сократыча заметил наряд ППС, в чьи обязанности входило обходить центральную часть лесопарка во избежание правонарушений. Встреча с полицией в его планы не входила, ибо ребята в ППС попадались разные. Могли сигаретку дать, а могли и дубинкой по почкам. А почки у Сократыча с лютых морозов прошлой зимы стали пошаливать, и он философски замечал порой про себя, что следующую точно не переживёт, но ускорять этот процесс лишними травмами не хотел. Поэтому Сократыч резко слился с окружающей действительностью и слинял с центральной аллеи в тот уголок лесопарка, куда и граждане, тянущиеся к культурному досугу и свежему воздуху, и полицейские заглядывали крайне редко. Там он рассчитывал переждать сию кару небесную. Но по мере углубления в лесопарк Сократыча стала томить неясная тревога. Он, как и многие бомжи, обладал обострённым чутьём на опасность, потому и был жив до сих пор. Поэтому, хоть он и решил идти дальше, но стал предельно осторожен. Однако то, что открылось взору Сократыча на небольшой укромной полянке, стало для него полной неожиданностью. В центре её были тщательно прокопаны линии, складывающиеся в перевёрнутую звезду. А в центре этой звезды лицом вниз лежал обнажённый человек. Он был мёртв. И, судя по покрывавшим всё тело кровавым потёкам, перед смертью ему пришлось ой как несладко. Потрясённый Сократыч на мгновение замер, окинув взглядом ужасную картину, а потом тоненько вскрикнул словно заяц, и ломанулся напрямик через кусты, не разбирая дороги, чтобы попасть через несколько минут прямо в гостеприимные объятия ребят из ППС. Никогда в своей жизни он ещё не был так рад увидеть полицейских. Некто, наблюдавший за удиравшим бомжом, убедился, что всё идет, как он задумал и тело обнаружено. Он улыбнулся, ловя кайф от подступившего азарта, а потом приблизился к обнажённому мёртвому телу и осторожно положил рядом обычный кусочек картона – частичку пазла из тысячи деталей *Имя художника вымышлено, все совпадения с реальностью случайны. **"Маллеус малефикарум", иначе - "Молот ведьм" - средневековое пособие по допросам ведьм и еретиков с применением пыток.