"Дама с жемчугами"

Вернувшийся Андрюха выглядел до неприличия счастливым. Вадим и Макс переглянулись, но расспрашивать его особо не стали, только ехидна Макс поинтересовался: - Как там Артём? - Замечательно Артем! – с энтузиазмом отозвался Андрюха, и принялся рассказывать о том, что происходило в музее и о помещике Рокицком. А потом сбегал к себе в комнату и приволок кипу распечаток и одну книгу – всё по Харману ван Остраде. Потом Андрюха отловил Малого, который надеялся, что раз все так оживлённо общаются – так может, и спать попозже уложат, и тихонечко затаился в своей комнате, смирно строя из Лего огромный замок. Но война войной, а обед по расписанию. Суперответственный старший братец извлёк Малого из его убежища, запихнул в ванную и подверг жёстким водным процедурам, после чего последовал неизбежный стакан тёплого молока на ночь и сказка, прочитанная из толстенной «Золотой книги сказок». Малой попробовал было возмутиться, но как-то незаметно для себя заснул, на кровать к нему забрался подросший за несколько дней Тимоша, а Андрюха вышел из его комнаты и отправился доделывать уроки на завтра… и на послезавтра, ибо его терзали смутные сомнения, насчёт того, что с Артёмом им будет точно не до уроков. А насчёт Игната Андрей решил поговорить с Максом позже. Вдруг Артем что-то просто-напросто не так понял? Тем временем Вадим и Макс, обсудив сложившуюся ситуацию, решили, пока есть время, прочесть все материалы по художнику ван Остраде, которые оказались в их распоряжении. Лирическое отступление второе. Нидерланды, XVI век. В эту ночь брат Якоб не спал. Ходил, меряя шагами строгую свою келью, записывал что-то на куске пергамента, соскребал, снова записывал, опускался на колени и молился Пресвятой Деве, вновь поднимался с колен, вновь записывал и вспоминал, вспоминал, вспоминал. Было время, когда суровый аскетичный инквизитор был весёлым красивым мальчишкой и звали его просто Якоб. Якоб Грейпстювер, сын лавочника. Самый обычный мальчишка – в меру весёлый, в меру шаловливый, в меру жесткий и сострадательный. Он любил с компанией таких же малолетних шалопаев болтаться по улочкам родного города и всюду совать свой любопытный нос. А заводилой компании был Харман. Младший сын члена городского совета Питера ван Остраде. Вот уж кто был сущим проказником и дьяволёнком – и доставалось же ему от отца, почтенного Питера… Но в одночасье увлёкся Харман красочным малеванием, и с превеликой радостью отдал Питер проказливого сына в ученики к городскому живописцу. И через три года ученик превзошёл своего учителя, и, написав портрет отца, признанный шедевром всеми, был принят в гильдию городских живописцев. А через год после того Питер ван Остраде скончался, и все трое его сыновей поделили между собой его немалое наследство, не обидев приданым и незамужнюю сестру. Сестра вышла замуж, старшие братья занялись удачно торговлей, а Харман… Харман купил себе большой дом, где оборудовал мастерскую, и стал ждать заказчиков. И заказчики не замедлили появиться. Портреты кисти Остраде были столь хороши, что заказов у него стало - хоть отбавляй. Вместе с известностью и славой пришли и деньги, которые Харман тратил весьма рачительно, вкладывая часть их на паях в торговую компанию братьев. Так жил он в достатке. Якоб не завидовал бывшему другу. Ещё в ранней юности почувствовал он, что Харман вызывает в его чреслах греховный жар и желание плотских утех. Сочтя себя грязным и испорченным, юноша отправился в ближайший монастырь, где и стал послушником, усмиряя постом, молитвой и бичеванием греховную свою плоть. Столь похвальное рвение было замечено святыми братьями, и после принятия пострига предложили они брату Якову искоренять сатанинские ереси, во множестве распространившиеся в Нидерландах. Так он стал инквизитором, и не было среди святых братьев суровее и неподкупнее его. Много греха и ереси искоренил брат Якоб, во многих городах побывал и всегда был суров, но справедлив. Если были у него сомнения – хоть малейшие – в виновности обвиняемого – всегда он давал возможность оправдаться. Но не было от него пощады еретикам и нераскаянным грешникам. Именем его пугали детей. Папа римский и король Филипп слали брату Якобу личные послания – один – приглашая к святому престолу, другой – в Испанию, предлагая стать для него вторым Торквемадой. Но смиренно отвечал им брат Якоб, что грязен, и что не всю скверну он искоренил ещё, чтобы менять свою жизнь таким образом. И вот, спустя много лет брат Якоб опять оказался в Брюгге, превратившись из кудрявого весёлого мальчишки в мрачного мужчину средних лет, чьи красивые черты лица застыли в вечной надменной маске, а в глазах горел фанатичный огонь. Его считали святым, но знал брат Якоб, что он грязен, ибо за все прошедшие годы не было ночи, в которую он не вспоминал о Хармане. Хармане Дьяволе… Хармане Искушении… А Харман совсем не изменился за прошедшие годы – всё такой же весёлый, красивый и добрый, всеми уважаемый и хвалимый, живущий в достатке и роскоши, известный далеко за пределами родного города и родной страны. Эти жалкие людишки называли его Живописцем Истины, забывая в глупости и невежестве своём, что Истину может видеть только Господь. Но хуже всего было то, что Харман ван Остраде оказался содомитом. В его доме жил юноша по имени Йан, ликом напоминавший ангела, а рыжими волосами – дитя Сатаны. И этот Йан тянул Хармана, его любимого... да, любимого, не стоит себе врать… Хармана в пучину содомского греха. И все окружающие словно не замечали того, что прекрасно было видно брату Якобу – что эти двое влюблены друг в друга и творят непотребство своё чуть ли не на виду у всего города. И тогда брат Якоб попробовал поговорить с Харманом. Увещевать его … Уговорить прогнать с глаза рыжую потаскуху по недосмотру Господню уродившуюся мужчиной. Но Харман рассмеялся ему в лицо, заявив, что они с Йаном любят друг друга, и что любовь есть истинное чудо Господне. И тогда брат Якоб понял, что не спасёт он грешное тело Хармана ван Остраде, и решил хотя бы душу его спасти. И когда подвернулся донос от городских лекарей, где обвиняли они Йана в чёрном колдовстве, то с радостью дал делу законный ход. Так Йан ван дер Вельде оказался в пыточной и постарались же святые братья, чтобы добиться от него признания. Но не добились ничего, даже проклятий, ибо кричал на дыбе Йан, а потом повторял сорванным голосом: «Прости им Боже, ибо не ведают они, что творят…» А Харман так пытался спасти своего мальчишку, но никто не рискнул связываться со святыми братьями – всем дорога была своя шкура. Воистину – люди есть порождения крокодилов… И понял брат Якоб, что далёк Харман ван Остраде от спасения своей души, и был художник арестован по обвинению в чернокнижии, и принял в темнице последний вздох умиравшего после жестоких пыток Йана. Но смерть рыжего мальчишки не изменила ничего. Не раскаялся ни в чём Харман ван Остраде, принял все жестокие пытки и выслушал свой приговор с мужеством человека, утратившего в жизни самое дорогое. Только почему же сейчас, перед казнью, так плохо брату Якобу? Ведь благое же дело делал – пытался спасти душу того, кто дороже ему был, чем все сокровища мира. Почему же дьявол за левым плечом насмешливо шепчет: «Ты и есть самый главный грешник… Ты погубил тех, кто бескорыстно любил друг друга и творил добро и красоту… Бог не простит тебя». Почему же так болит в груди, словно и у брата Якоба есть сердце и сейчас это сердце воистину плачет кровавыми слезами? А на площади уже собрались граждане Брюгге и сложен в высокую кучу хворост – много хвороста. Здесь, у прочного деревянного столба, пройдут последние мгновения земной жизни Хармана ван Остраде. Вот скрипят уже колёса позорной телеги и выводят осуждённого святые братья. Позорная одежда казнимых на нём – саван, разрисованный фигурами чертей и языками пламени и такая же высокая шапка. Помогают ему идти, ибо не может он идти сам, ноги покалечили во время последней пытки. Вот возвели казнимого на костёр и привязали крепко и плотно. Замерли в ужасе добрые горожане, прятали они глаза, склонив их долу, многие пытались скрыть слёзы. Лишь один инквизитор стоял с гордо поднятой непокрытой головой, глядя в глаза казнимого, но Харман ван Остраде не отводил глаз. Звучала последняя молитва, ибо не могли святые братья в милосердии своём допустить, чтобы ушёл грешник совсем нераскаянным, а эти двое так и смотрели друг другу в глаза, не переставая. А потом молитва отзвучала, и помощник палача разжёг пламя и заплясали рыжие языки по куче хвороста, прикрывавшей сухие дрова, и совсем не стало видного лица казнимого, только прозвучало из дымного облака: - Да простит тебя, Якоб Грейпстювер, милосердный наш Господь, как я тебя прощаю! И больше ничего, только пламя загудело, пожирая тело казнимого. Но только прозвучали эти слова, грянулся на землю святой брат инквизитор, и душа его отлетела навеки. Ибо нет смысла жить без того, кого любишь больше жизни. А пергамент пережил своего автора. Надолго. Очень надолго.