Capella

«Все мы в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звёзды»

— Оскар Уайльд

Юнги вновь сидит за старым, еле дышащим пианино, наполняя комнату звуками какой-то давно людьми забытой классики. Да инструмент много где стерся, дрожал весь на своих деревянных ножках, но продолжал служить из последних сил — знал, что без него никак. А парень считал его чуть-ли не живым, когда в очередной раз протирал пыль на тёмно-коричневой дубовой крышке. Чёрная атласная лента на рукаве проезжала по посеревшим от времени клавишам, отвлекая внимание на себя. Эта лента вовсе не была элементом их школьной формы, которую он, к слову, не переносил на дух: воротник высокий, накрахмаленный, всегда мешал дышать, а пиджак, болтался, словно мешок на чучеле в поле. Ну, конечно, он скорее всего преувеличивал, но все же был худым до тошноты и оттого купленная пару лет назад «на вырост» одежда, в пору так и не пришлась. Гардероб тоже не мог похвастаться особым разнообразием, вот и ходил Юнги в этой школьной повседневщине. Не самым это было и большим условием для того, чтобы его не выперли, хотя и этого ещё не произошло из-за премилого характера его матери, которая со всеми старалась быть в хороших отношениях. Она старалась. Рука съехала и в плавный поток музыки вклинилась неизвестно откуда взявшаяся нота ля, резко диссонируя с аккордом из произведения. Мин чертыхнулся, бросая взгляд на стену — когда-то бежевую, а ныне почти вся краска облупилась — и наткнулся на календарик со злости разодранный в разных местах. Музыка вновь звучит, только правильно, пальцы с силой, гораздо больше, чем до этого, давят на клавиши, а на уцелевшей половине календаря обведено число двухнедельной давности: восемнадцатое ноября тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года. Пройдёт год, и Юнги в этот день обязательно наденет такую же чёрную ленту себе и брату, а после купит цветов и расчистит слой снега у могильной плиты. Юнги усмехнулся. Брат. Этот мальчишка не сказал даже, что его пальто окончательно прохудилось и уже не пальто скорее, а жилетка. Вот и пришлось тайком пораньше уйти с учебы в этом чуде современной моды, а на вешалке Хосока оставить свою, более новую и крепкую верхнюю одежду. Снегопад, конечно, выдался сегодня дикий и руки до сих пор потряхивало. Но ведь он увидит, как младший придет с учебы и будет возмущаться, или смеяться начнёт от того, как Юнги его провёл, или подбежит, беспокоясь — не заболел ли… И обязательно станет теплее. Потому что так всегда происходит, стоит только тому улыбнуться и раньше Мин всегда шутил, что в его доме зимы не бывает. Однажды он даже написал ему песню, если можно так назвать ту простенькую, но радостную мелодию. Отец порвал ноты той песни, но Хосок, услышав её один раз, был в таком восторге, что тут же запомнил основной мотив, а через несколько лет, в конце концов, переврал его окончательно. От ненавязчивой мелодии осталось лишь воспоминание о том, что она для брата. А ещё осталась злость невыносимая, от которой зубы сжимались до скрипа и кулаки проезжались по шершавым от старой краски стенам. Потому что младшему в тот день, как и нотам, тоже досталось; потому что Юнги убить был готов, а мать вступилась. Этот ублюдок ведь пил не всегда, но однажды, его поперли с работы и, кажется, уже тогда Мин был обречен, но, к сожалению, не он один. Хосоку было всего три года, а ему шесть, когда их родители сошлись и расти вместе было настоящим приключением. Но годы шли… Юнги перелистнул ноты, всматриваясь ненадолго, чтобы освежить в памяти мотив и вновь прикоснулся к клавиатуре. Годы шли и парень все больше уходил в музыку, а объяснять маленькому Хо, почему их заперли в комнате и родители снаружи слишком громко разговаривают, становилось сложнее. Всегда было страшно прийти домой позже брата, а теперь — страшнее в два раза. Потому что матери не стало, а Хосок хрупкий до невозможности с этими его глазами-полумесяцами, которые он вечно щурит от улыбки. Юнги ненавидел себя каждый раз, когда видел эти глаза, красные от слёз, пару свежих синяков на смуглой, в отличии от его, коже, куски битого стекла на полу и вечную улыбку, потому что он наконец вернулся. Отец не знал иных путей, кроме угроз и пытался вырастить из Мина покорного, богобоязненного человека. В общем того, кем бы Юнги никогда стать не смог. И если судьба старшего отцу была «не интересна», Хосок же просто путался у него под ногами, а особенно теперь. И от отчаяния парень был уже готов молиться за брата, ведь это было вопросом времени, когда всё зайдет слишком далеко. Когда его не будет рядом. Кожа зашлась мурашками и Юнги понадеялся, что в этот раз зарплату отцу выдадут деньгами, а не хлебом и им хватит на оплату отопления. Даже одеяло порвалось и спать невыносимо холодно не смотря на то, что спят они с Хосоком вместе. Это уже давно вошло в привычку, ведь вторую кровать от недостатка средств пришлось продать, и он боялся, что однажды не найдёт на этом месте своё пианино. — Юнги! Ты дурак! Дверь в коридоре хлопнула и в комнату тут же вбежал Хосок с красным носом, закутанный в пальто больше него на размер, из-за чего плечи смешно топорщились. На шапке хлопьями ютился снег, конечно до того, как головной убор был небрежно отброшен оттаивать на стул. — Мог бы и спасибо сказать, — Юнги улыбнулся отражению брата в лакированном дереве и сделав довольный акцент на последний такт, закрыл крышку инструмента, оборачиваясь к собеседнику, — если бы я его не оставил, ты бы заболел, а денег на лекарства нет. — Ну и ладно, — младший развязал шерстяной пояс, и сняв с себя чужое пальто накинул его Мину на плечи, — играл красиво, чего остановился? — Да ты слышал кучу раз уже, меломан, одно и то же ведь, — парень, встав с табурета, потрепал Хосока по чёрным волосам, усмехнувшись на якобы обиженное его лицо и двинулся на кухню. — Иди чай пить, замёрз весь! — разнеслось уже из другой комнаты и Чон, хмыкнув, заторопился следом.