Изгой

Темноту подземелья слабо освещала старая керосиновая лампа. Мерцающий свет играл причудливыми тенями на каменных стенах. Воздух был спертым и сухим. Низкий потолок создавал ощущение склепа. Егор устало присел на большой камень, лежащий на полу, поставил винтовку к стене, достал из кармана кисет, бережно разгладил в ладони кусок бумаги и высыпал на нее последнюю щепотку табака. Он прикурил самокрутку от лампы, затянулся крепким дымом и закашлялся. Голову повело, и голодный желудок болезненно сжался. – Не кормите, так хоть дымом не травите! – раздался из-за двери голос узника. – Цыть там у меня! – незло крикнул ему Егор. – Я сам не жрамши со вчера. – Хоть ведро вынеси! Дышать уже невозможно, – не унимался узник. – Не положено, – строго ответил ему Егор, бережно затушил самокрутку о стену и засунул окурок за отворот буденовки. – Хотя… – он почесал пальцем жиденькую рыжую бороденку, – оно можно и вынести. Не то чтобы Егору стало жалко пленника. Он просто решил под этим предлогом подняться наверх и напомнить о себе. Последний раз в колодец спускали еду и воду два дня назад. Егор честно поделился с пленником куском сухой лепешки и кислым верблюжьим молоком, оставив себе самодельный сыр и воду. Вчера он доел хлеб и выпил последний глоток воды. Хотя ему было приказано не подниматься наверх без особого распоряжения, он решил, что сейчас имеет право это сделать. – Чай мы не звери, – говорил он сам с собой, подвешивая ведро на веревку. – Хотя он, конечно, и сволочь белогвардейская, но тож человек, – Егор поправил веревочную лестницу и начал медленно подниматься наверх. Над мертвым городом опускалась ночь. Вдалеке над безжизненной пустыней, окружавшей город, садилось кроваво-красное солнце. На смену дневному зною на землю медленно опускался ночной холод. Егор поежился от ледяного ветра и, подняв из колодца ведро, направился к высохшему арыку. Город опустел несколько сот лет назад. Пустыня медленно поглощала его, лишая воды и засыпая своими песками. Жителям ничего не оставалось, как бросить обжитое место на съедение пустыне. Пройдя вдоль полуразрушенной каменной стены, определявшей границу города, Егор вышел на улицу. Деревянные крыши домов иссохли и провалились внутрь, а по дорогам, занесенным песком, ветер носил колючие шары перекати-поле. Егор вышел к разрушенной мечети и прислушался. Странно, но он не услышал характерного ржания лошадей, привязанных к деревянным стойлам, и голосов людей. – Это как же? – спросил у тишины Егор. – Они про меня забыли, чо ли? – он поставил ведро у высохшего арыка и направился к площади возле мечети. Казалось, что людей внезапно накрыл сон. Их тела были разбросаны по всей площади в причудливых позах. У главных ворот мечети, уткнувшись в камень мордой, застыла гнедая лошадь. Рядом с ней завалился на бок наездник, зацепившийся ногой за стремя. В центре площади раскинул руки молодой боец, уставившись пустыми глазницами в красное предзакатное небо. Поперек него лицом вниз лежал другой человек в длинном пыльном халате. Его рука была вытянута вперед, а в кулаке был зажат кривой кинжал. Еще несколько тел перекинулись через деревянные поручни стойла. Под ними на песок стекали алые лужи, над которыми мерно жужжали стаи мух. Между людьми важно прохаживались черные вороны, громко переговариваясь на своем языке. – Товарищ Мосин! – растеряно развел руками Егор. – Как же так-то? Это что же так-то? Товарищ Мосин? Самого командира отряда, товарища Мосина, было трудно узнать. Его истерзанный труп сидел возле входа в мечеть, откинувшись спиной к каменной стене. Видимо, командир защищал помещение склада, расположенное в здании мечети, до последней капли крови. Она оросила ступени и липкими струями стекла по ним вниз на песок. – Серега! Как же так? – Егор метался между телами людей. – Лешка! И ты, брат? – он заглядывал в знакомые обезображенные смертью лица. – А Сашка где? Сашка… друг… – Егор перевернул несколько тел, разыскивая друга. Дойдя почти до конца площади, он услышал тихой стон. – Сашка! – Егор кинулся к человеку, сидящему в луже собственной крови возле уцелевшей части деревянной ограды. – Е… Егорка! Я… – черноволосый парень с трудом разлепил ссохшиеся губы. – Чавела! Ты молчи! Силы береги! – Егор упал перед ним на колени и попытался разжать окровавленные пальцы, которыми тот сжимал рубашку на груди. Сашка глухо застонал и прохрипел: – Пить… – Ага! – подскочил на ноги Егор. – Я счас. Тока до складу метнуся. А ты держися, чавела! – Они комиссара… Катерину… Лошадьми… Пополам, – сказал ему вслед Сашка. – Ты это… Потерпи, чавела! А эти гады нам еще заплатют и за Катерину, и за товарища Мосина, и за Серегу. За всех. Ты тока держися, чавела! Егор быстро пробежал вверх по ступенькам, поскользнувшись на лужи крови, перекрестился, глядя на разрезанное пополам лицо командира возле двери, и вошел в помещение склада. Он нащупал на полке лампу и чиркнул огнивом. В дальних углах помещения лежали два бойца, а на одной из пустых полок сидел басмач, пригвожденный штыком винтовки к деревянной доске. Вокруг была рассыпана крупа, валялись куски лепешек, а на полу белела лужа кислого молока, вытекшего из разбитого кувшина. Егор подошел к мертвому басмачу и смело сунул руку за шиворот его халата. Его расчет оказался верным: под выгоревшим пыльным халатом на ремне висела сшитая из ослиной шкуры фляга с водой. Егор отстегнул ее и кинулся прочь из комнаты. – Чавела! Я тебе вона воды… – Егор осекся. Сашка все так же сидел, откинувшись спиной на ограду, и смотрел на заходящее кровавое солнце потухшими глазами. Его руки безжизненно висели вдоль тела, открывая взору длинную кровавую рану на груди. – Сашка… – Егор плюхнулся на колени возле друга и, стянув с головы буденовку, уткнулся в нее лицом и заплакал. На смену боли утраты пришли злость и решимость. Егор вытер руками лицо, снял гимнастерку, засучил рукава серой от грязи и пота рубахи и приступил к работе. Он снял с мертвой лошади сбрую, скрепил ремнями несколько досок, из веревки сделал петлю и, приладив ее к самодельным носилкам, впрягся в них. До глубокой ночи Егор возил тела своих товарищей к яме в конце площади. Эта яма образовалась из-за разлома почвы. Она была глубокой и широкой. Последним к яме Егор подтащил тело Сашки. Еще раз взглянув в лицо друга, он закрыл ему глаза, зачем-то застегнул верхнюю пуговицу на черной от крови рубашки и столкнул тело в яму. От бессильной злобы, клокочущей в груди, Егор не чувствовал усталости. Он натаскал к яме старых досок, уложил их на нее, сверху настелил плащ-палатку и в довершение всего накидал сверху булыжников. Егор уже не раз хоронил товарищей. Он помнил, что над братскими могилами командиры всегда говорили речи. Сначала слова не шли в его голову. Он стоял, тупо глядя на камни, и мял в руках буденовку. – Товарищи… – начал он речь. – Ребяты… Как же вы? Как же я? Нет! Не то! – разозлился он на себя. – Ванька! А я ведь знал, курва ты рыжая, что ты мой табачок скурил тада. Помнишь, када мы речку горную переходили? А ты мне сказал, што его водой смыло. Да и черт с им, Ванек. Я и забыл про то уже. А помню я знаете чего, ребят? Как вы мине всем отрядом на веревке ташшыли, када я в речку горную упал и меня течением на камни поволокло. Век вам этого не забуду. А еще… – Егор горько усмехнулся, – помните, как товарищ Мосин решил в речке той скупнуться? А потом визжал, как баба, када ему яйца от холодов свело! Не обижайся, товарищ Мосин, но ты точно как баба визжал. Лешка… Пузанок… Помнишь, как мы в том годе от басмачей отбивались. Там еще кишлак был, и мы в ем оборону держали. Вот если б ты тада меня не толканул в арык, то я б уже гнил бы давно, померев от бандитской пули. Сашка… – Егор совсем сник. – Чавела… Помнишь, как мы с тобой мечтали тада в степи? Ты тожа хотел мир повидать. Страны далекие. Вот и поведал… Эх, друг! Бросил ты меня одного. Но ничаво! Ничаво, чавела! Я отомщу за тебя! И за вас, ребята! И за Катерину нашу. Хорошая баба была! Настоящий мужик! Спите спокойно, дорогие товарищи по оружию! А я буду за вас продолжать бить гадов белогвардейских и бороться за светлое коммунистическое будущее! Егор тяжело вздохнул, надел на голову буденовку, застегнул гимнастерку на все пуговицы, кинул на плечо ремень винтовки и, посмотрев на алое зарево рассвета, быстрым шагом прошел с площади. Миновав несколько улиц мертвого города, он обогнул каменную ограду и оказался возле колодца. Спустившись вниз, Егор покрутил фитиль лампы, сделав свет ярче, отодвинул тяжелый железный засов на двери и громко крикнул в темноту камеры: – Эй, ты! Сволочь басурманская! Выходи! Настал твой последний час, гад!