Шанс
4 августа 2017 г., 13:50
Первым, что увидел Юра, открыв глаза, была большая пушистая морда Маккачина. Пёс сидел на его кровати и игриво вилял хвостом. Заметив, что парень проснулся, он негромко гавкнул и лизнул его щёку.
— А ну брысь отсюда! — рявкнул раздражённый Плисецкий, столкнув пса с кровати.
Парень широко зевнул и взглянул на часы — девять утра. Внизу послышались легкие ругательства и шум, и Юра, тяжело вздохнув, принял суровую реальность, в которой двое шумных соседей не давали ему покоя.
Плисецкий лениво поднялся с кровати и поплёлся в ванную, где проводил обычно около получаса, поскольку это была единственная комната, в которой было более-менее тихо. Полировал свои и без того белоснежные зубы, отмывал лицо от несуществующей грязи и просто пялился с зеркало, в надежде разглядеть в себе хоть что-то особенное. Что-то, что может стать его изюминкой, особенностью. Что-то, что никто и никогда не сможет увидеть, но сможет увидеть глупый неуклюжий Кацудон.
А потом он корил себя за непристойные мысли и бил по лицу. Он понимал, что, возможно, его чувства не имеют права быть, что это всё очень странно, омерзительно, и осознание этого возвращало его в угрюмую реальность, где он совершенно одинок…
Но вот, не успел он выйти из ванной комнаты, как услышал голоса двух порядком надоевших ему фигуристов, и понял, что об одиночестве ему остаётся только мечтать.
— О, с добрым утречком! — улыбнулся Юри, увидев хмурого Плисецкого, спускающегося по лестнице.
В ответ Юрио лишь кивнул и уселся за столом.
— Я вот как раз завтрак готовлю. Яичницу будешь?
— Ага, давай.
«Прям как заботливая жёнушка…» — влезла навязчивая мысль в голову к Юре, и он тут же постарался её прогнать.
Кацуки тем временем творил за плитой, что-то бормоча себе под нос. Плисецкий подметил, что на кухне было непривычно тихо.
— А где Витя? — поинтересовался он.
— Ушёл выгуливать Маккачина, скоро вернётся.
Юра промолчал. Впервые за долгое время он остался наедине со своим Кацудоном. Хотелось поговорить о чём-нибудь мелком, незначительном, чтобы смыть нахлынувшую безысходность.
Но не успел он и слова сказать, как неуклюжий японец пролил на плиту целую бутылку масла. Над плитой тут же поднялись языки пламени. Кацуки в панике стал размахивать полотенцем над огнём, но толку от этого было мало.
— ИДИОТ, ОТОЙДИ! — на одном дыхании выпалил Плисецкий.
Взгляд парня упал на подоконник, где стояла ваза с букетом каких-то неизвестных цветов. Выкинув их и схватив вазу, он мигом подбежал к плите, оттолкнул машущего полотенцем японца и выплеснул воду на плиту. Огонь потух.
— Твою мать, откуда у тебя руки растут?! Ты же мог пострадать! Не обжёгся?
Юрио поставил вазу на стол, метнулся к Юри, схватил его за плечи и стал искать ожоги, которых он, хвала святым тефтелькам, не нашёл.
— Но ты же тоже мог пострадать. — тихо выдал японец, во все глаза глядя на парня.
Юра как будто очнулся. Он быстро отскочил от Юри, выдохнул и посмотрел на плиту. Он был готов смотреть на что угодно, да хоть на потолок, но только не на него.
«Дистанция… Из-за этого чёртового испуга я нарушил дистанцию. Дебил…»
— Прости, я… — начал было говорить Кацуки, но не успел он закончить, как вошёл Виктор.
— Какого х... — Никифоров охреневшим взглядом уставился на место происшествия, но после нескольких неудачных попыток выдавить из себя хоть слово, с шумом вздохнул и посмотрел на парней. — Что вы тут натворили? Никто не пострадал?
— Только наш завтрак, — усмехнулся Плисецкий, глядя на кучку пепла, что когда-то была яичницей.
— Да хрен с ним, с этим завтраком! Сегодня сходим в кафе! — улыбнулся Никифоров, после чего подошёл и заключил Юри с своих объятиях, на что тот ответил тем же.
Плисецкий почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Он понятия не имел, что именно, но оно обрывалось каждый раз, когда ему доводилось наблюдать что-то подобное. Стоят два парня, обнимаются. Им хорошо, они вместе, и они дороги друг другу. А он?.. Он всего лишь мальчик, случайно влюбившийся в одного из этих парней. Третий лишний. Наивный ребёнок.
Мысли разъедали его душу, и Юра был уже не в силах терпеть эту боль. Этот стыд, это дурацкое чувство, наполнявшее его в головы до ног.
— Вы, пожалуй, идите, а я останусь тут.
— Что? Ты не голоден, Юрио? — Кацуки произнёс это невнятно, так как уткнулся в плечо Никифорова, нежелающего его отпустить.
— Нет, меня что-то тошнит… Я поем чуть позже.
— Как хочешь. — пожал плечами Виктор.
Через несколько минут двух «голубков» и след простыл. Маленькая японская квартира наконец погрузилась в тишину, которой так не хватало Юрию.
У всех порой бывает это странное ощущение, когда хочется что-нибудь делать. Что угодно, когда угодно и сколько угодно. Лишь бы не слышать собственных мыслей, отвлечься от своих же чувств и эмоций. Именно это желание переполняло сейчас Плисецкого.
Он стал убираться на кухне. Собрал цветы, ненароком выброшенные из вазы, выдраил плиту, хоть это и было совершенно бесполезно, даже протёр полы. Прошёл час, два, и кухня уже едва ли не блестела. Парень весь взмок, тело ныло от усталости, и странное желание сникло, сменившись новым — просто отмокать в ванне.
Юра относился к типу тех странных людей, которые принимали ванну с исключительно холодной водой. Она, в отличии от горячей, отрезвляла ум и разгоняла ненужные мысли.
Именно по этой причине Плисецкий погрузился в воду без раздумий и с головой, и почти сразу вынырнул, убирая прилипшие волосы с лица. Парень тяжело вздохнул и уставил свой взор в однотонный белый потолок, прислушиваясь к собственным мыслям.
Он столько всего сделал ради него. Отправился в эту чертову Японию, поселился в этой маленькой квартире, которую они снимали на троих, даже, блин, научился готовить пирожки с кацудоном. И всё ради него, чтобы просто побыть с ним, с этой забавной, глупой свиной котлетой.
Он старался игнорировать тот факт, что его всегда воспринимали, как обычного ребёнка, что он был третьим лишним. Его всегда видели, как младшего братика, которому нужна помощь и забота. Правда, таковым он не являлся, поэтому его порой не видели вообще.
«И правда… Я обычный наивный ребёнок. Зачем я вообще припёрся сюда? Кому и что я хотел доказать? Это всё бесполезно. Всё, что я делал ранее — просто последствия моей слабости. Я чертовски слабый. И я не должен быть здесь.»
Последняя мысль глубоко въелась в разум парня, не позволяя ему сидеть на одном месте. Первым, что сделал Плисецкий, выйдя из ванной комнаты, был сбор чемодана. Блондин метался по всей квартире в поисках своих вещей, опасаясь оставить что-либо после себя в этом треклятом месте. Не прошло и часа, как чемодан был собран и стоял по середине комнаты.
Одевшись, Юрио спустил чемодан по лестнице. Парень направился на кухню, чтобы оставить приготовленную им записку для «сожителей» о своём отъезде. Уверенность в своих действиях наполняла его с головы до ног, но стоило ему зайти на кухню, и её как ветром сдуло.
За столом сидел Юри. Его странный, задумчивый взгляд был направлен в окно. В руках он держал кружку с чем-то горячим. Именно в этот миг это был не Кацуки Юри, весёлый япошка и успешный фигурист. Это был кто-то совершенно другой. Тот, кого никто и никогда не видел. Это была та часть Юри, которую он старался от всех спрятать.
Тихо отхлебнув из кружки, он посмотрел на Плисецкого. В его ранее мёртвых глазах заиграло искреннее недоумение и… страх.
— Что случилось, Юрио? Эти чемоданы… Ты что, уезжаешь? — он говорил крайне тихо, но Юрий слышал каждое слово, будто читая по губам.
— Да, я решил, что… — начал парень, но, взглянув в мокрые глаза Кацуки, тут же умолк.
Юрий был ошарашен и не знал, что сказать. Он был уверен, что ничего и ни для кого не значит, был совершенно уверен в себе и своём спонтанном решении, а сейчас он стоит перед, как будто незнакомым, человеком и старается побороть в себе желание обнять его.
— Виктор уезжает, — прервал неловкую паузу Кацуки, — Якову стало плохо. Говорят, у него пневмония, и Виктор вызвался помочь, как один из самых близких его людей.
В эту минуту в голове у Плисецкого пронеслось столько матершиных слов, сколько ни один русский гопник не скажет за всю жизнь.
— Какого хрена?! У него всегда было отличное здоровье, а сейчас вдруг сдулся? Его ведь можно вылечить?
— Да успокойся, всё будет нормально! С ним ведь будет Виктор. — Губы Юри растянулись в широкой, доброй улыбке, но его глаза по-прежнему были полны печали и страха.
Юрио сам был не на шутку напуган и удивлён, но одна маленькая, назойливая мыслишка всполошила его разум и душу, лучом солнечного света развеяв тьму в ней.
— На сколько уезжает Виктор?
— Если всё пройдёт гладко, то он вернётся в следующее воскресенье.
«То есть Виктора не будет здесь аж двенадцать дней!.. Я могу побыть рядом с Юри хоть какое-то время…»
Душа Плисецкого пела и плясала, кричала от радости и страха одновременно, корила себя же за корыстность и бесчестность, но всё это было не так важно. Он не собирался терять времени даром и ухватился этот шанс. За этот лучик света во тьме.
Но любой бы, глядя в расстроенные и потускневшие глаза Кацуки, почувствовал бы лёгкий комок в горле и нежелание говорить что-либо вообще. На Юре это сказывалось в десяток раз сильнее.
Выдержав неловкую паузу, парень растерянно выдавил:
— Эмм… Слушай, я могу остаться с тобой на это время, если хочешь…
Кацуки поднял свой взгляд на блондина. В его больших карих глазах забегали озорные огоньки, а губы вновь растянулись в улыбке, но на этот раз искренней.
— Конечно хочу! И не только на это время, просто… Просто останься со мной. Только не уезжай. Никогда.
Плисецкий почувствовал, как его щёки покрываются лёгким румянцем, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Парень напоследок улыбнулся японцу и, в страхе умереть от сердечного приступа, поспешил скрыться за дверями своей комнаты, даже не удосужившись забрать чемодан.
Юра с шумом плюхнулся на кровать и заорал в подушку. Огромное множество разного рода чувств и мыслей смешались в нём, но ярче всех была радость от осознания того, что у него появился шанс.
«Я и подумать не мог, что эта котлета будет так рада мне… Чёрт… Какой же он всё-таки ребёнок.»
