12 способов влюбить в себя японца

      За ночь Плисецкий несколько раз просыпался от невыносимого жара по всему телу. После его «прогулок под дождём» он изрядно вымок и замёрз, и Юри так волновался за него, что заставил его укрыться двумя одеялами, да ещё и чуть ли не насильно напялил на него пижаму. Юрио даже не хотел спорить. Единственное, чего ему хотелось в тот момент — завалиться в кровать и заснуть сладким младенческим сном. Впрочем, поспать всё равно не получилось: парень просыпался каждый час, чтобы поправить одеяло и попить, пока в итоге не психанул и не заснул на полу.       С утра его своим громким лаем разбудил Маккачин, скачущий, точно ягнёнок, вокруг мальчишки. Плисецкий сонно зевнул и уселся на полу, туманным взглядом окинув комнату. — Ну чё ты тут делаешь… — Юрио погладил собакена по голове. — Поспать мне не даёшь.       На часах было уже одиннадцать, на улице лил дождь. Несмотря на столь раннее время, в комнате было довольно темно и прохладно, и Плисецкий невольно поёжился. Парень устало потёр свои сонные глаза, поднялся с пола и кое-как поковылял в ванную.       Пока не свалился на пол на полпути к ней.

***

— Да ты совсем разум потерял!       Юрио лежал в кровати, укрытый уже тремя одеялами и одетый в любимый синий свитер Кацуки. Японец возился возле кровати, перебирая упаковки с лекарствами и читая указания к применению каждого из них. Лицо Юри побагровело, и не столько от злости, сколько, наверно, от испуга и волнения за своего русского пацана. — Нагулялся под холодным дождём и потом заснул на полу! Хорош, нечего сказать… — Кацуки продолжал отчитывать подростка, который в ответ лишь закатил глаза.       Градусник под мышкой у Плисецкого запищал, Кацуки отложил лекарства и взял его в руки. После чего закрыл глаза и тихо прошептал что-то на японском, что, вероятно, было каким-то ругательством. — Тридцать восемь и восемь. Ох, Юрио…       Плисецкий натянул одеяло (одеялА, вернее) до подбородка и отвернулся к стене. Кацуки хотел было что-то сказать, но в итоге лишь тихо вздохнул. Он понимал, что говорить подростку что-либо было бесполезно, он лишь что-то буркнет в ответ и снова заснёт. Потому японец написал чёрным маркером на упаковках с лекарствами, в какое время и сколько раз в день их нужно принимать, чтобы Юрио не перепутал ничего спросонья.       Кацуки положил лекарства на тумбочку и уже было собрался уходить, но Плисецкий одёрнул его за рукав и тихо, хриплым голосом спросил: — А можно мне чай? — сонные зелёные глаза с просьбой глядели из-под одеяла, и Юри непроизвольно умилился. — Какой? — голос японца прозвучал довольно мягко, и былое возмущение словно растаяло в воздухе. — Твой фирменный.       Кацуки улыбнулся. Ещё никто и никогда не называл его чай «фирменным». Обычно все называли его просто чаем, поскольку знали, что никакой другой Юри не приготовит. Если хотели что-то другое, то говорили «Зелёный чай», или «Белый чай», или другое, что они там хотели. Но если намеренно хотели именно ТОТ чай, то так и говорили — просто «чай».        Виктор предпочитал кофе чаю и никогда не просил Кацуки заварить ему его «фирменный чай», да и чаи в принципе. В отличие от Плисецкого, который без чая просто жить не мог. — Ладно, сейчас принесу. — Юри погладил парня по голове и покинул комнату, приказав напоследок Маккачину «присмотреть за этим бакой».       Юри копошился на кухне достаточно долго, перебирая всевозможные коробки с чайными листьями и открывая каждую из них по очереди. Так получилось, что за последние несколько дней Юри вообще не заваривал свой чай и уже даже успел позабыть о нём.       После того, как злополучная коробка с жасмином была найдена, японец принялся за чай. Нельзя сказать, что зелёный чай с жасмином был до жути оригинален, но был достаточно редким лакомством в Японии. В стране восходящего солнца обычно предпочитали чаи с какими-нибудь причудливыми названиями, вроде «майча», «арача» или «гёкуро».       Японец залил чайные листья кипятком и накрыл чайник полотенцем. Пока чай заваривался, Кацуки вылупился в телефон и со скучающим видом листал ленту новостей. От Виктора уже почти неделю ни слуху ни духу. Он не появлялся в сети, редко писал и почти не звонил, и Юри начинал волноваться. В голове засела назойливая мысль позвонить Никифорову, поинтересоваться, как у него дела, всё ли хорошо с Яковом. Кацуки казалось, что он просто накручивает себя, но избавиться от комка жутких мыслей в голове не получалось.       Кацуки набрал знакомый номер, в телефоне послышались гудки. Японец нетерпеливо постукивал пальцами по столу, глядя на плывущие за окном тучи и время от времени поглядывая на накрытый полотенцем чайник. — Алло?       Сердце Кацуки сжалось, услышав родной голос, чуть тихий и хрипловатый, дыхание ровное и спокойное. Японец сглотнул, отчего-то ощущая легкое волнение, хотя они с Виктором встречались уже давно и были друг другу практически родными. — П-привет, Витя. Как ты? — Привет, всё нормально. Якову уже получше, недельки через две всё наладится. — Добрый и весёлый голос скрывал в себе нотки усталости и, возможно, похмелья. От Кацуки это не укрылось, как и небольшая пауза перед беззаботным «привет». Виктор не сразу узнал его. — Как ты чувствуешь себя? — Юри напрягся, но спросить напрямую боялся. — Всё отлично, сонный только немного. У нас же тут, в России… — далее последовал зевок, — Девять часов вечера уже. — Ох, точно… Извини, забыл.       Юри услышал какой-то смех на заднем плане. Кажется, он был женский. — Спокойной ночи, Юри. — Раздались гудки.       Кацуки не был глупым, глухим или слепым. Он понимал всё и всех, но иногда приходилось закрывать глаза на некоторые вещи, чтобы не ломать себе жизнь. Он не хочет сломать её вновь, сейчас, когда Юрио плохо. Тем более, он даже не уверен в правильности своих суждений. Всё может быть.       Юри поднялся наверх, зашёл в свою комнату и оглянулся. На хорошо застеленной постели лежал Пятачок, отныне самая любимая его вещь в этой комнате, если не во всём доме. На полочке в углу комнаты стояли рамки с фотографиями. Какие-то из них они сделали когда-то давно с Виктором, когда ходили в парк аттракционов в Канаде, какие-то были сделаны в его день рождения, а его любимая была сделана на Новый год. На ней были изображены обнимающиеся они с Виктором и Плисецкий, обнявший Маккачина. Единственное фото, на котором Юрио улыбался.       Юри улыбнулся. Улыбка была горькой и подавленной. От такой улыбки люди обычно хотят плакать. Причём не только те, кто улыбается, но и те, кому доведется увидеть эту улыбку.       Кацуки уселся на постели и обнял Пятачка, уткнувшись в его плюшевый затылок. Он просидел бы так ещё долго, если бы не услышал тихие шаги. Плисецкий стоял в дверном проёме, переминаясь с ноги на ногу и дрожа от резко подскочившей температуры. Юрий и сам хотел что-то сказать, но Кацуки опередил его. — Ты чего соскочил?! Тебе нужно в постель, замерзнешь же…       Кацуки убрал закрывающие лицо светлые волосы и легко, почти невесомо прикоснулся губами ко лбу подростка. В обычный день Плисецкий бы умер от одного такого прикосновения, но только не сейчас, когда перед глазами всё плывёт, а ноги подкашиваются от слабости. — Температура подскочила… Сейчас чай принесу и лекарства, а ты иди и ляг обратно. Не вставай пока.

***

      Юрий поглаживал довольно сопящего пса, глядя в окно и наблюдая за стекающими по стеклу каплями дождя. Погода была пасмурной, хмурой, именно такой, какой любит её Плисецкий. Ему хотелось увидеть секундные вспышки молний в мрачных, почти чёрных небесах. Хотелось слушать гул ветра под крышей, звуки миллиардов падающих на землю капель и громкие, едва ли не оглушающие раскаты грома. В Японии такая погода была настоящей редкостью. Здесь почти всегда тепло и солнечно, небо слишком светлое и приветливое, и солнце встаёт слишком рано. Юрий, выросший в Петербурге, с детства привык и даже как-то полюбил дождливую и пасмурную погоду, плачущее чуть ли не каждый день небо, куртки в середине мая и зонтик в леопардовую окраску всегда под рукой. Плисецкий скучал по этому до глубины души, хотя там, на родине, зачастую ныл и обругивал хреновую питерскую погоду. Но, как говорится, не начнёшь ценить, пока не потеряешь.       Хоть Юрий и соскучился по дому, он бы ни за что на свете не сказал бы, что оно того не стоило. Несколько дней в компании с Кацудоном были ему даже как-то в радость. Разве что они, возможно, были не в радость самому Кацуки?.. Юрий часто замечал грусть в его словно стеклянных глазах. Как легко было заставить Юри грустить или даже плакать раньше, и как это трудно даётся ему сейчас…       Раздумья и успокаивающие звуки дождя ввели парня в полусонное состояние. Он словно очнулся, когда услышал, как кто-то осторожно присаживается на край кровати. — Извини, если разбудил. — Кацуки протянул подростку кружку с горячим чаем. — Попей.       Плисецкий отпил немного чая и содрогнулся: его знобило, он чувствовал холод во всём теле, несмотря на то, что был укрыт не одним одеялом, да ещё и тёплый Маккачин рядом заменял грелку. Горячий чай был как глоток свежего воздуха.       Кацуки молча смотрел на Юрио, словно считая каждый его глоток и наблюдая за мелкой дрожью, пробивающей всё тело. Плисецкий чувствовал себя неловко от этого взгляда и старался смотреть в кружку. Чай был довольно крепким, комната пропиталась ароматом жасмина и Юрий надеялся, что этот запах ещё долго будет стоять в воздухе. — Юрио, — подал голос Кацуки, — как думаешь, Виктор вернётся? — Не знаю… — Юрий сглотнул. Вопрос был неожиданным и непонятным для него. — А что, он может не вернуться? — Ну мало ли… Вдруг там, в России, он найдёт себе кого-нибудь, забудет про нас с тобой… И не вернётся больше никогда. — С чего ты взял? Виктор любит тебя.       Плисецкому показалось, что «любовь» — это слишком громко сказано. С одной стороны, Юри прав: Виктор был парнем неплохим, но разгульным и забывчивым на обещания, уж кому, как не Юрию об этом знать. Но верить в это совершенно не хотелось. Никому и никогда.       Кацуки снова умолк и уставил свой задумчивый взгляд себе под ноги, подперев подбородок рукой. Плисецкий с шумом отхлёбывал из кружки, чтобы хоть как-то заполнить давящую на плечи тишину. Он сам смотрел куда-то сквозь кружки и пытался сообразить, что сказать. Кацуки всегда был уверен в Викторе, и начал сомневаться в нём, это явно неспроста.       Ушей коснулись пара тихих всхлипов. — Ээй, ты чего? — Плисецкий и раньше не знал, что сказать, а сейчас и вовсе начал давиться словами. — Ты что, плачешь? — Нет, не плачу. — Ещё пара рваных вздохов. — Плачешь. — Плисецкий коснулся подбородка японца и повернул его голову к себе. Кацуки встретился взглядом с обеспокоенными глазами Юрио, и, глядя на этот непривычно добрый, взволнованный взгляд, плакать почему-то хотелось ещё сильней. — Что случилось? — не унимался Юрий. — Ничего, ничего не случилось.       С покрасневших глаз крупными каплями стекали слёзы, оставляя после себя влажные дорожки на бледном лице японца. Сказать, что Юрий был растерян — не сказать ничего. Он никогда прежде не видел Юри плачущим. Кацуки всегда был на позитиве и, как казалось Плисецкому, всегда жил по принципу «Ищи во всём плюсы». Но только сейчас он понял, что тот жил скорее по принципу «Терпи и будь сильным». — Не плачь. — Юрио отложил кружку с чаем в сторону и взял в руки лицо Кацуки. — Не плачь, кому говорю.       Плисецкий никогда не был хорош в поддержке и утешениях. Но это вовсе не означало, что он не хотел помочь кому-либо. Просто доводилось это ему крайне редко, учитывая то, что он в принципе был необщителен и почти ни с кем не дружил. И уж подавно не состоял в отношениях.       Слёзы продолжали стекать по лицу Кацуки. — Не плачь. А то укушу. — Плисецкий был не просто плох в поддержке — он был настоящим овощем. — Можно тебя обнять? — Кацуки слабо усмехнулся и вытер слезы.       У Плисецкого покраснели кончики ушей, а взгляд был уставлен на свои колени. Парень кивнул и тихо пробормотал: — Конечно…       Через какие-то пару мгновений Юрий уже почувствовал тёплые руки японца на своей спине. Теплое дыхание приятно обожгло шею, в нос сразу бросился запах медового геля для душа с какими-то цветами, название которых Юрий никак не мог запомнить. Кацуки всегда-всегда пах так, это уже можно было считать его собственным запахом. Просто парень привык покупать именно этот гель для душа и мылся чуть ли не каждый день, что и Виктор, и Юрий всегда находили довольно странным. Ох уж эти чистоплотные японцы…       Плисецкий похлопал пару раз Кацуки по спине и уткнулся ему в шею. В голову словно кровь ударила, сам Юра ещё не успел понять, что именно он собирается сделать, как вдруг японец негромко вскрикнул и отскочил от мальчишки, потирая укушенное место. — Ты чего?! — Кацуки, мало того, что заплаканный, так ещё и смущенный, был вылитым помидорчиком.       Плисецкий, в общем-то, не сильно от него отличался и был красным до кончиков ушей. В какой-то момент извиниться и зарыться с головой в одеяло ему казалось лучшим решением, но парень решил держать планку. — Я же говорил, что укушу.       Но Кацуки, всё же, плакать перестал и лишь прыснул со смеху.