12 способов влюбить в себя японца

      Утро было холодным и туманным. В этом было что-то по-своему прекрасное и загадочное. В Японии такая пасмурная погода была настоящей редкостью, особенно в это время года.       Юрий сидел на подоконнике, укутавшись по велению Кацуки тёплым пледом и попивая холодный кофе. Плисецкий, на самом деле, любил холодный кофе больше, чем горячий. Кацуки это замечал, и считал это куда более странным, чем привычку младшего принимать холодную ванну. Уж слишком много странностей в этом мальчике. Но никто, даже самый стереотипный и недалёкий человек в мире, не мог бы просто так взять и сказать, что эти странности были плохими. Как раз-таки в этих «странностях» и прячется настоящий Юрий. И Кацуки верил, что однажды найдёт его.       Плисецкий выглядел подозрительно спокойным с утра. Юри даже показалось, что это не то что спокойствие, а скорее тоска. В голове Кацуки зарождались разные идеи по поводу того, из чего эта тоска исходит. Может, он скучает по дому? Матушка Россия гложет сердце молодого фигуриста? Или, быть может, сам Кацуки ему надоел? С ним было скучно?       Последнее было наиболее вероятно, по мнению Юри. С момента их головокружительного совместного катания они почти не разговаривали. Какая-то неловкость вновь влилась в их прежде тёплые отношения. В основном, неловко было Кацуки. Юрий был лишь задумчив и опечален. И ничего не говорил.       Юри не хотел, чтобы всё так продолжалось. Плисецкий был в каком-то рассеянном состоянии только с вечера, но это уже жутко напрягало. Когда Юра не матерится какими-то причудливыми русскими словами больше двух часов — это страшно.       Кацуки решил приготовить что-нибудь для Юры. Что он там любит? Наверняка какие-нибудь русские блюда. Борщ. Идеально.       Возиться пришлось долго: рецепт из Интернета был описан не самым внятным образом, а просить помощи у Юрио не хотелось совершенно. Кацуки планировал устроить маленький приятный сюрприз, а-ля «Ну что, мелкий, соскучился по бабуськиному борщу?»       Через два часа ужасных мучений суп был готов. Благо, Юрий не выходил из своей комнаты и не видел перепачканного свеклой Кацуки. Было время умыться и вернуть себе человеческий вид. — Юрио-о-о! Обед готов! Спускайся! — позвал младшего японец, подметив, что сейчас он до жути похож на свою же маму.       Вот только, когда мама звала его кушать, он прибегал сразу же и очищал всю тарелку. Юрий же спустился только через десять минут и выглядел заспанным и недовольным.       Юри замешкался. Суп был ещё тёплым, и он налил немного в тарелку. Плисецкий уже учуял знакомый запах, но виду не подал. С утра Юрию было плохо, по-настоящему плохо, и Кацуки это видел. Он переживал за мальчишку, не зная, как подступиться к нему. И сейчас он нервничал, боялся, что после приятного «сюрприза» от Юри его и без того плохое настроение станет ещё хуже.       В какое-то мгновение тарелка горячего супа оказалась у Плисецкого на штанах, и парень взвыл от прошедшейся по ногам острой боли.       Какого чёрта сейчас произошло — Юри сказать не мог. Одно было известно точно: он снова всё испортил. — МАТЬ ТВОЮ!.. — Юрий соскочил со стола и, схватив первое попавшееся под руку полотенце, попытался оттереть суп со штанин. Не снимать же штаны перед Кацуки. — Прости-прости-прости! — сказать, что японцу было стыдно — не сказать ничего. — Я случайно, я не хотел… — Грёбаная свинья… — это было последним, что услышал от Плисецкого Кацуки, прежде чем тот на сверхскорости пустился в ванную.       Юри стоял посреди кухни абсолютно один, отходя от произошедшего. Как говорится, пытался сделать лучше, а вышло как всегда.       Сердце заныло. И дело было даже не столько в ненависти к себе и своей неуклюжести, сколько в том, что побудило эту саму ненависть.       Свинья… Если подумать, то Юрий и раньше так называл Кацуки, но почему-то именно сейчас это звучало как-то по-особенному… Обидно? Нет, обида — не то слово, что сможет описать состояние Юри сейчас. Он не обиделся. На правду ведь не обижаются. Но именно сейчас на душе стало холодно и пусто.

***

— Чёрт…       Плисецкий устало плюхнулся на кровать. Испачканную одежду пришлось запихнуть в стирку, и сейчас парень валялся в чистых пижамных шортах и футболке. На ногах алели ожоги, которые Юрий ничем не обработал и лишь намочил их в холодной воде. Боль утихла, но не ушла.       Сейчас парень чувствовал себя по-детски обиженным и разозлённым. Злость постепенно переросла в грусть и какую-то странную усталость. Словно бы устала не только душа, но и тело. Весь день ничего не делал, но всё равно безумно клонит в сон…       После душа было холодно, даже одеяло не спасало. Маккачин жалостливо скулил в углу, действуя Плисецкому на нервы. — Да блин, заткнись… — буркнул парень.       Пёс утих. Через пару мгновений Юрий почувствовал, как что-то большое и тёплое прижалось к его ногам. Шерстка пса приятно щекотила колени, и на лице у парня заиграла лёгкая тень улыбки.       Плисецкий притянул собаку к себе и обнял её так крепко, как только мог. В ответ пёс лишь гавкнул и лизнул его щёку. — Так, не хулигань, — усмехнулся мальчишка, — а то прогоню.       Боль в ногах постепенно уходила, и Плисецкий почувствовал, что ему стало легче. Однако, когда злость и раздражение уходят, на смену им приходят раскаяние и сожаление о том, что ты сделал в порыве своих чувств.       «Свинья… Блин, он же, наверно, обиделся. Он для меня старался, борщ приготовил, пытался подбодрить…» — с этих мыслей и началось очередное самоедство Плисецкого.       Мысли не давали ему покоя и не позволяли уснуть. В итоге мальчишка уселся на кровати, уткнувшись в колени и размышляя о том, что же сейчас делает Юри. Моет посуду? Убирается? Сидит и плачет?..       «Чёрт, нет. Так дело не пойдёт. Нужно спуститься и поговорить.»       Юрий укрыл Маккачина потеплее, накинул кофту и заставил себя выйти из комнаты. Всё ещё было жутко холодно и тягостно на душе, но он был обязан сейчас натянуть на себя улыбку и полезть обниматься со своим япошкой.       Плисецкий спустился вниз. Кацуки там не было, но кухня уже была убрана, и от пролитого борща не осталось и следа. Он всегда работает, когда ему грустно, а значит, Юра действительно обидел его.       Парень снова поднялся на второй этаж и остановился возле комнаты Юри. Что, если он не хочет его видеть? Что, если прогонит?..       «Да мля, как девственница-недотрога…» — Плисецкий похлопал себя по щекам и постучал в дверь. Никто не ответил, но и закрыто не было, а значит, Юри не хотел прогонять его. — Хээй, можно войти? — Юрий приоткрыл дверь и краем глаза заглянул в комнату.       Вопрос был совершенно бессмысленным и бесполезным. Кацуки негромко посапывал. Плисецкий на цыпочках подошёл к своей «спящей красавице» и на корточках уселся возле кровати.       Улыбка сама растянулась на лице. Кацуки спал крепко, точно ребенок, обнимая подушку, и глаза его были не красные, а значит, он не плакал, что уже радовало. Парень погладил японца по голове, и, поддавшись мимолетному порыву нежности, чмокнул его в лоб. После чего сразу же отскочил.       «Хоть бы не проснулся, хоть бы не проснулся…» — повторяя про себя эту фразу, парень всё так же тихо вышел из комнаты и закрыл дверь. После успешно выполненной миссии он с облегчением выдохнул и потёр глаза.       Кажется, теперь он знает, что надо делать.

***

      На улице было всё так же пасмурно и хмуро. Накрапывал мелкий дождь. Людей на улице почти не было: выходной день, холодно и дождливо, людям хотелось посидеть за чашкой чая у окна и поразмышлять о жизни. Ну, или почитать книгу. Или посмотреть фильм. Или просто поваляться в кровати с любимым человеком. Но непременно с чаем.       Юри пил уже четвертую за последние два часа чашку чая, каждую минуту поглядывая в окно в ожидании чуда. Этим «чудом» для него в тот момент являлся никто иной, как Юрио. Ещё два часа назад подросток схватил рюкзак и свалил из дома со скоростью света, и слова не сказав Кацуки, но зато разбудив его оглушающим хлопком входной двери. Японец сидел в тихой комнате, залитой прохладным серым светом туч. Вот раздался гром. Вот в небесах сверкнули молнии. Вот мелкий, спокойный дождик превратился в настоящий ливень за считанные секунды.       Вот сердце японца стало биться с бешеной скоростью, а его глаза в один момент стали мокрыми и наполнились страхом. Нехорошо, когда одинокий подросток гуляет по городу в такую погоду. Ужасно, когда до него невозможно дозвониться, поскольку телефон он, вероятно, нарочно оставил дома. И безумно страшно, когда этот подросток занимает огромное место в твоём сердце.       Юрий ведь толком и не знает город. Постоянно путается в улицах, в похожих друг на друга домах, плохо разговаривает на японском. Они трое — Виктор, Юри и Плисецкий — всегда общались между собой на английском, но как-то раз, по пьяни Кацуки учил своих русских друзей японским словам и выражениям, хоть и сам толком не мог нормально выговорить их в тот момент. Никифоров закатывал глаза, изредка усмехался, глядя на смешную физиономию японца и слушая ещё более смешные иностранные слова. Юрий с какой-то странной снисходительностью и доброй ухмылкой внимательно слушал Кацуки, ловил каждое слово. Ему хотелось узнать что-то о родном языке Юри, «Чтобы с чистой совестью материться по-японски», но на самом деле ему просто хотелось быть ближе к Кацуки, хоть немножко. Когда ты далеко от любимого человека, даже такие маленькие «сближения» кажутся полезными.       С первого этажа донеслись знакомые русские ругательства. Юри забыл обо всём в ту же минуту, соскочил с кровати и кинулся вниз, оставив свою недопитую четвертую кружку чая остывать на тумбочке.       Плисецкий стоял у входа весь мокрый до нитки, замёрзший и уставший, но, увидев Кацуки, его лицо озарила счастливая улыбка. — О, ты проснулся уже? Блин, я надеялся сюрприз сделать.       Юри просто смотрел на подростка и не мог выдавить из себя ни слова. Он ничего не мог сделать. Хотелось лишь обнять Плисецкого, завернуть его в тёплый плед, как рулетик, и напоить горячим чаем. Но сейчас он боялся испортить момент, и предпочёл объятиям отчитывания и недовольства. — Где ты был?! Почему ничего не сказал?! — Кацуки постарался сделать сердитое лицо, но был слишком счастлив, чтобы нахмурить брови хоть для вида.       Плисецкий вновь расплылся в добродушной улыбке, но на этот раз его щёки залились лёгким румянцем. Мальчишка снял рюкзак со спины и достал из него какую-то непонятную плюшевую игрушку…       Свинка. Это была плюшевая игрушка маленького поросёнка в халате и тапочках. — Это тебе. Знакомься, это Пятачок. — Что?.. — глаза Кацуки в один момент наполнились слезами. — И ты ради этого в такую погоду из дома свалил? В одних шортах и футболке?..       Юрий протянул поросёнка растрогавшемуся японцу, но тот его не взял.       Кацуки кинулся обнимать Плисецкого. Вернее, то, что делал японец с замученным русским мальчиком тогда, как-то медленно переросло из «объятий» в «тискания». — Прости-прости-прости! — Юри чмокнул подростка в лоб и ещё раз крепко обнял его. — Прости за сегодня! Я тебе штаны новые куплю! — Да не надо мне новых штанов, стиральная машина ещё вменяемая у нас. — Плисецкий стоял, красный, как земляника, и просто позволял японцу тискать себя. — А можно мне переодеться? В мокрой одежде обниматься не ахти, знаешь ли. — Да-да, иди. Извини. — Юри утёр слёзы и прижал к себе Пятачка. — Я заварю тебе чай.       Плисецкий слабо усмехнулся в ответ. — Не пролей ничего, поросёнок.