сторонняя

***

      Поддаться своему горю — значит проиграть, но и забывать о нём нельзя из уважения.       Кэйлих до нещадно искусанных губ, до красных порезов на узких запястьях помнит и никогда не забудет об испытаниях, упавших на её хрупкие плечи в раннем детстве — когда девочки еще не играют в куклы, но ловят жуков и с интересом обрывают мухам крылья; не примеряют украшения матери, но играют с мальчишками в игры до синяков. И она скорее забудет порядок букв в своём имени, чем позволит удалить из памяти момент смерти, точнее убийства, её приёмной матери — Грейс. Она не делает вид, что ей плевать, но и не сводит всё к своей боли, не отдаётся страданию так слабо и эгоистично, как любят делать это люди. Кэйлих не хочет слёзно делиться своей болью и тем самым отнимать законное право на страдание у тех, кто принял её в свою семью, ведь она точно знает, что стакан с бедами у каждого Шелби полон до краёв. _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _       Кэйлих стоит в стороне от места пиршества и глядит в лужу, из которой на неё таращатся грустные глаза девчонки: у неё черные, словно воронье крыло, неровно обстриженные волосы выше плеч, спадающие густыми прядями на лицо, что придает ей диковатый вид; почти заживший порез на правой брови и свежая, неглубокая ранка у левого виска. На вид совсем ничейная. Не тёплая, не мягкая и не ласковая — хуже уличного щенка, который хотя бы виляет хвостом и задорно тявкает, если бросить ему мясную кость. Кэйлих же не любит подачки, она превращается в сплошной агрессор — стоит кому бы то ни было (кроме Томми) проявить к ней толику этого дурно пахнущего, лживого сострадания. Кэйлих поднимает глаза на веселящихся, празднующих день рождения сестры Томаса людей и ловит взглядом саму именинницу.       Она смотрит на пьяную, раскрасневшуюся Эйду, танцующую со всеми без разбору, и не понимает её, не хочет понимать. Кэйлих тоже выпила, но танцевать до помешательства, смеяться и вертеться около мужчин ей совсем не хочется. Она стоит в тени, куда доходят лишь пустые обрывки чьих-то громких криков и тихие, ласкающие слух, отголоски живой музыки, и с наслаждением курит, тщетно пытаясь сделать колечки из дыма. Пространство с ней делят почти целая бутылка джина и пачка сигарет, заимствованная у Томаса, а вместо собеседника — сладкое, туманящее разум одиночество.       Она не очень любит Эйду, та всегда, с присущим ей глупым щебетанием, осуждает преступный заработок семьи и с холодным, колющим в самые рёбра недоверием глядит на Кэйлих. Кэйлих смотрит, как Полли пытается увести племянницу и как та сопротивляется, не желая бросать своего кавалера, похожего не то на жабу, не то на потрепанного жизнью питбуля.       Глупая, глупая Эйда.       Как может она быть достойна его любви? Такая несмышленая, такая не-Шелби до мозга костей. Кэйлих с прожженной грустью, любящей сжимать её сердце своей мозолистой рукой, замечает, что завидует Эйде. Так же, как и Артуру, и Джону, и Финну. Она чувствует себя здесь немыслимо чужой, до никчёмности сторонней.       Кэйлих нервно вздрагивает, когда чья-то ладонь опускается на её плечо. Она тут же засовывает руку во внутренний карман мальчишеского пиджака, напяленного ей поверх платья, и вынимает маленький, старый ножик. Томми невесело усмехается, видя решительность, с которой девочка готова дать обидчику отпор. Кэйлих оборачивается к нему с немой просьбой оставь в покое, кем бы ты ни был и Томас ловит её воспаленный взгляд. — Кэйлих, почему не на празднике? — На губах Томми играет искусственная полуулыбка, Кэйлих она не нравится: слишком ненастоящая, а она так сильно не хочет, чтобы он кидал ей в лицо, словно глупой, психованной и разбалованной девчонке, свои психологические уловки с обращением исключительно по имени, дурацкими улыбками и осторожными вопросами. Она молчит. — Или тебе нравится только драться? И даже в темноте Томми видит, как белеют её острые клыки — прямо как у волчонка. Кэйлих улыбается. В такого Томаса Шелби - без притворства - она верит. Но всё еще чувствует себя не своей.       Томас стоит чуть сзади, водит глазами по острым очертаниям её немного сутулой фигуры. Она недвижима, словно статуя, будто считает его змеёй, которая нападет, стоит ей шелохнуться. Томас подходит к ней ближе, и Кэйлих чувствует колючий, захватывающий дух аромат пороха и власти. Мурашки штурмуют спину. У Тома в крови серьезность, расчетливость и хладнокровие, у Кэйлих — лишь бездумные авантюры. — Томми? — Да, Кэйлих? — Она слышит почти неживую усталость в его голосе, но все равно продолжает. Неугомонная, чертовски неугомонная девчонка. — Возьми меня с собой на дело, ну, хотя бы один-единственный раз! — Мольба в голосе переходит всяческие границы, с такими скачками в интонациях Кэйлих в пору просить милостыню у церкви: любой порядочный прихожанин отдал бы ей все свои сбережения, выполнил бы каждую её просьбу. Но Томас Шелби не верует. — Нет. — Отказ, словно занесенная для удара плеть, со свистом обрушивается на девочку. — Но почему? То, что я девчонка, еще не значит, что я ничего не могу, что я уступаю Фину, Джону и Артуру, да даже тебе, Томми! В желудке Кэйлих бушует наивная самоуверенность и обжигающий джин. Адская смесь. Кажется, будто музыка вмиг стала громче, и девочке приходится срываться на крик, чтобы Томас смог услышать её через этот балаган глупых мелодий и пьяного, безудержного смеха. — Я сказал нет, Кэйлих. — Томас не повысил свой голос ни на герц. А Кэйлих отворачивается и до раскрасневшихся глаз, до ногтей, с силой вжимаемых в ладони, до стиснутых зубов думает, что ненавидит его. — Это потому что я не Шелби, да? — Тихо-тихо, так, чтобы он не услышал, чтобы никто не услышал. Томми берет её лицо обеими ладонями и разворачивает к себе. Кэйлих смотрит прямо глаза в глаза — и `господи спасибо что без жалости` хочется просто ткнуться носом ему в плечо и чтобы понял без слов. А Тому хочется выть от усталости и рассказывать ей всю ночь напролет о том, как он боится, как дорожит, но он лишь достает сигарету из её побелевших губ (он ведь Томас Шелби, бравый солдатик, никогда не позволяющий себе опускаться до таких сантиментов) и говорит: — Кэйлих, отдай нож. - гомерический смех разрывает внутренности Кэйлих. _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ На следующее утро, когда Томас без единого слова сунет ей в руку отнятую вещицу, на рукояти ножа будет не слишком ровно, но аккуратно и с явным старанием выгравировано Кэйлих Ш. (всё-таки Шелби)