Краш

Впервые Чонгук видит Хосока, когда его старший брат Намджун приводит лучшего друга домой. Чонгуку неполных шестнадцать и он вроде как бунтует, а Хосоку девятнадцать, и он вроде как уже взрослый. Хосок любит милые вещи, дурачиться, травить глупые пошлые шуточки и смеяться над ними. И смех его заразительный и очень громкий. Он безобидно лезет к Чонгуку и треплет за щёки. Чонгуку откровенно не нравятся ни его прикосновения, ни поведение, ни сам Хосок. «Хён, ты дурак или да?» — как бы между прочим интересуется Чонгук для общего развития. Ему шестнадцать, но, кажется, он понимает в этой жизни гораздо больше, чем «взрослый» Хосок. А старший только улыбается глупо и смеётся снисходительно и невпопад. Он вообще воспринимает Чонгука всерьёз? Все действия Хосока вызывают только бурю непонимания и неловкий вздох. Чонгуку шестнадцать, и он бунтует, сам не зная против чего. Просто все в таком возрасте бунтуют, чем он хуже? Он пробивает уши в каком-то подвале и набивает тату на предплечье — чёрно-белого жаворонка. Чонгук не особо вдаётся в значение каких-либо вещей, просто тату — это круто. Чёрно-белая картинка красиво окрашивает кожу, разве этого не достаточно? Потом Намджун носится за ним по дому и грозится прикончить за такие вольности. — Родители с меня шкуру снимут. Мелкий, твою ж мать, ты спятил! Чонгуку неприятно, что он «мелкий», что «не дорос» и вообще, что только «мешается под ногами». Он сильно сжимает кулаки и оставляет белые следы от ногтей на внутренней стороне ладони. Ему хочется возразить, сказать: «Я уже всё понимаю не хуже тебя», но Чонгук только челюсти сжимает крепче, чтобы не вывести брата из себя ещё сильнее. В конце концов он давно не видел Намджуна настолько выбитым из колеи. В тот вечер Чонгук позволяет Намджуну отчитать себя и даже выслушивает часовую нотацию. Если от этого Намджуну станет лучше, то пусть.

***

Чонгуку, в общем-то, не на что жаловаться: учёба даётся легко, родители души не чают, брат тоже, девчонки вешаются, парни тоже — только ему это не интересно. Он сам не знает, что ему интересно. Ищет, но ничего не может найти. Что ему нравится? Что приносит удовольствие? Чем хочется заниматься? Он задаёт себе эти вопросы каждый день, но в ответ — ничего… только тишина и медленно расширяющаяся пропасть где-то глубоко в груди. Намджун крутой, у Намджуна свой движ из андеграундных рэперов и еженедельные выступления в ночных клубах. У него своя толпа фанатов и последователей. Чонгук завидует. Не популярности, нет — тому, что Намджуну это нравится, что тот горит и светится, когда читает рэп, и что делает это превосходно. И тексты у него крутые, цепляют. Чонгук понять не может, как брат с Хосоком познакомился и как подружился. Они же как небо и земля — абсолютно разные, несовместимые, не сочетающиеся, так как же? Хосок кажется несерьёзным, недалёким и глупым, а брат серьёзный, уравновешенный, умный. Но Хосок постоянно удивляет Чонгука тем, как ладит с Намджуном. Понимает с полувзгляда и даже может быть серьёзным иногда. Намджун немного «тушит» огонь Хосока, и почему-то Чонгуку совсем чуть-чуть это не нравится. За полгода он с Хосоком и несколькими фразами не обмолвился, зато старший перестал лезть с обнимашками и постоянными посягательствами на личное пространство. Чонгука это радует.

***

В квартире у Намджуна сегодня оживлённо: посиделки «свэговой» компании, не иначе. Юнги хриплым голосом зачитывает новые строчки своего провокационного сайфера, Хосок битбоксит, все слушают, комментируют; комната пропиталась куревом и стойким запахом дешёвого пива. Такое происходит нечасто, и Чонгук в это время обычно идёт к своему лучшему другу Тэхёну и рубится с ним в приставку целую ночь, жалуясь на то, что в эту компашку его не пускают даже просто посмотреть, а ему ведь интересно, он тоже так хочет. Желание быть причастным к чему-то крутому зудит под кожей, но в голове набатом голос брата «Не дорос ещё». Одна эта фраза заставляет Чонгука снова хотеть протестовать. Сегодня вечер исключений, потому что Тэхён уехал в деревню к бабушке, и Чонгуку пришлось остаться дома. Он заперся в комнате и слушал в наушниках любимые треки. Было так хуёво, что даже подслушивать не хотелось. Чонгук вытягивается на кровати и прикрывает глаза. Поясница и спина всё ещё болят после долгого сидения на коленях, пока Намджун читал ему лекции о важности послушания. Паршиво, и кошки скребутся на душе. Хочется поскорее повзрослеть, но ещё больше — найти, наконец, себя и перестать драть свою внутреннюю дыру в груди, ковыряться в ней руками, пытаясь что-то оттуда достать. Но под нервными окончаниями пальцев только осязаемая пустота… Чонгук так и засыпает с этими мыслями, а просыпается, когда уже небо немного белеет, а его края алеют, предвещая скорый рассвет. На часах четыре-ноль-один, а в горле сухо, и очень хочется пить. Чонгук медленно открывает дверь и продирается на кухню через хаотично раскиданные по полу тела. Он всё же не удерживается и открывает форточку, потому что запах алкоголя стоит невыносимый, и просто нет сил дышать этой тухлостью. Зайдя на кухню Чонгуку нужно немного присмотреться, потому что сквозь дымку сначала ничего не видно. Но потом, привыкнув к ней, он может разглядеть силуэт, который сидит на подоконнике и курит, судя по запаху, сигарету с ментолом. Силуэт принадлежит Хосоку, который поворачивает в его сторону голову и слегка улыбается. — Доброе утро, Чонгуки-и, — Хосок в который раз удивляет Чонгука, потому что от такой вот улыбки удавиться хочется. Это совсем не та улыбка, к которой он привык. Становится до невозможности грустно. Чонгук долго смотрит на старшего, замечая его расширенные зрачки и совсем уж потерянный вид. Рядом пепельница, из которой вываливаются фильтры и сигареты, использованные лишь наполовину. Почему-то нет сомнений, что всех их выкурил Хосок, хотя, по разговорам, тот вроде как всегда был за здоровый образ жизни. Чонгук ничего не отвечает и просто подходит ближе, открывая окно, чтобы проветрить помещение. С каких это пор кухня превратилась в такое злачное и грустное место? — Жаворонок? Красиво, — всё так же улыбаясь, произносит старший, рассматривая тату на плече младшего, — Можно потрогать? Это произнесено полушёпотом, очень неожиданно и некстати. Они ведь даже не близки. И Чонгуку вообще-то не нравится, когда его трогают, но почему-то ломанная улыбка на лице Хосока заставляет его протянуть руку без лишних вопросов. Хосок ведёт тонкими длинными пальцами по ещё не зажившим шрамам, контурам татуировки, по местам, где чёрные краски перетекают в белые через разные оттенки серого. Чонгук отчего-то хочется тихонько промычать, но он терпит немного щекотные и еле осязаемые прикосновения к своей коже. Руку убирать не хочется от слова «совсем». Он стоит и боится пошевелиться, потому что Хосок сейчас ломкий такой, что плакать хочется. Хосок трогает татуировку ещё несколько долгих минут и почему-то проходится по выступающим венам на руке от локтя до кисти. — Тебе очень идёт, Чонгук, — Хосок смотрит снизу вверх серьёзно, с долей чистого восхищения, а после отпускает руку Чонгука и прячет собственный взгляд под чёлкой. Чонгук готов поклясться, что сейчас его кольнуло куда-то в область сердца так сильно, что, кажется, он умирает. Хочется крикнуть на фальцете: «Эй, хён, что с тобой? Где тот дурашливый и вечно достающий всех и вся придурок, которого я не перевариваю?». Но это так нелепо и так не по-чонгуковски, что даже обидно. — Ты бы перестал курить, умрёшь, — вместо этого говорит Чонгук куда-то в пустоту, потому что смотреть на старшего сейчас совсем как-то больно. — Это последняя, — стряхивая пепел в открытое окно, говорит Хосок, — Больше нет сигарет. Чонгук снова ничего не отвечает, а лишь открывает холодильник и достаёт бутылку холодной колы. В горле уже першит так, что воздух в лёгкие почти не проходит. — Хочешь, научу курить? — смотря в предрассветное небо, спрашивает старший. — Я уже пробовал — не понравилось, — отчего-то откровенничает Чонгук. Атмосфера такая, что говорить кажется слишком лишним. — О, так ты уже совсем взрослый, — и в этой фразе совсем нет ни ехидства, ни насмешки, ни сарказма. Скорее некая грусть или даже печаль. Младший не хочет это признавать, но, кажется, Хосок — первый человек, признающий его взрослого. Хочется улыбнуться, но Хосок, угадывая выражение лица, добавляет, — Не спешил бы ты взрослеть. Молодость полна боли. Чонгук не обращает внимания, а лишь следуя неожиданному порыву, подходит к Хосоку и просит: — Дай затяжку сделать. — Тебе же не понравилось, сам сказал, — наконец-то Хосок уводит взгляд от окна и смотрит ему в глаза. — Кажется, сейчас понравится. — Но как быть, осталась только одна затяжка, — Хосок посмотрит на сигарету в своей руке, где до фильтра остался жалкий миллиметр, — А я тоже хочу. Чонгук хочет возразить, мол «ты и так накурился до не хочу», но старший, встав с подоконника, подаёт голос. — Придумал, — он делает последнюю затяжку, задерживая мятный дым во рту и, притянув Чонгука к себе, выдыхает прямо в приоткрытые губы, соприкасаясь своими. Чонгук хочет отстраниться, но руки держат обе его щеки и не дают этого сделать. Разум затуманивается за секунду, и его собственные руки накрывают ладони Хосока. Под веками странные цветастые разводы, а в голове — ни одной мысли. Несколько секунд становятся вечностью; помещение заливает ярко красный свет восходящего солнца. — Красиво, — убирая руки от младшего, произносит Хосок и вновь усаживается на подоконник. Чонгук следует его примеру. Они молчат и смотрят на эфемерные миры, что умирают ночью и поглощаются ярким солнечным светом, не оставляя ни единого напоминания о себе. Грустно, прямо как в жизни.