Краш

Чонгуку шестнадцать, и он впервые задумывается о том, как один незначительный нюанс может повлиять на сотню значительных. У него внутри по-прежнему зияющая дыра и миллион зрелых коконов, но ни одной бабочки. Словно долгие годы взращиваешь цветок, и он вроде как даже даёт побеги, и бутон вот наблюдается. Только цвести он совсем не собирается: ни весной, ни в любое другое время года. Чонгуку почему-то безумно не хочется забывать такого Хосока: уязвимого, недосягаемого и одинокого. Что-то щёлкает внутри, и шестерёнки в воображаемом механизме крутятся, хотя не должны. И младшему совсем не хочется думать, что это именно то, о чём пишут в книгах. С того дня проходит неделя, Хосок смеётся так же заразительно, как раньше, всё ещё за здоровый образ жизни и распыляет позитив. Чонгук всерьёз задумывается о том, нет ли у него шизофрении, и не придумал ли он себе то, что видел раньше. Однако теперь все действия старшего воспринимаются по-другому, с неким немым еле уловимым подтекстом. Ведь искренности у Хосока с избытком — на всех хватит. Раздаёт себя всего без остатка и радуется, как дурак. Все, включая Намджуна, видят ровно столько, сколько Хосок им показывает. А Чонгуку хочется крикнуть: «Вы действительно не замечаете или намеренно закрываете глаза на правду?! Хосок не такой! Он от ветра сломаться может — вот такой он! Эй!». Но Чонгук молчит. Молчит, потому что Хосок ловит его взгляды, будто бы всё понимая, и тепло так смотрит, без слов уверяя в том, что он именно вот такой. Как со всеми. И младший путается в Хосоке окончательно, потому что правда не понимает, где заканчивается первый, и начинается второй. В старшем, как в запутанном лабиринте, теряешься, ищешь верные пути, а в итоге — ни одного правильного. Ни одного выхода — всё иллюзия и бесконечность в бесконечности. Чонгук в этот лабиринт зашёл совершенно случайно, — всего лишь поддавшись природным потребностям человеческого организма в еде и воде в 04:01 — а выйти не может. Нет никаких подсказок, направляющих стрелок — ничего, наталкивающего на хотя бы одну адекватную мысль. Странные чувства, странные мысли — дохуя странного в его шестнадцать. Он жалуется по телефону Тэхёну, который никак не может вернуться от бабушки, и говорит, что сходит с ума. Чувствует себя подопытным кроликом, Элджерноном или того хуже. Друг разводит руками, хмыкает и абсолютно ничем не помогает. Задаёт много вопросов, на которые Чонгук не знает ответов и даже не желает их искать. Тэхён говорит, что это серьёзно, что именно об этом в книгах пишут, а Чонгуку верить не хочется, потому что такого просто не может быть. Чонгуку шестнадцать, и он всерьёз не хочет задумываться о природе своих чувств и о том, почему общество Хосока так отчаянно ищется, и почему мнение его стало так важно и вообще. Он просто принимает это как должное. И болит внутри всё. Постоянно.

***

Вечером у Намджуна снова Хосок, а у Чонгука — крутая приставка, которой он вполне себе доволен. Младшему бы просто поиграть до четырёх утра и с красными глазами отключиться, да только что-то категорически не идёт так, как нужно. — Я с тобой порублюсь, — Хосок не спрашивает, а лишь продавливает диван и берёт второй джойстик в большие ладони. Чонгуку одновременно хочется смотреть на него и отвернуться. Он давно перестал понимать себя. Видимо, просквозил свой мозг через открытую форточку в тот вечер. — А где брат? — интересуется он, отодвигаясь в край, чтобы старшему было удобнее сидеть. — За кофе пошёл. У вас закончился. Хосок ведёт себя так, будто ничего не было. Чонгук честно не знает, хорошо это или плохо. — Ясно. По сути — ничего не изменилось. Чонгук всё так же на «отъебись», а Хосок не лезет лишний раз. Но это, если честно, нихера не помогает, потому что внутри-то совсем другое: непонятное, далёкое, тянущее, но такое, блять, настоящее, что становится очень страшно. Но это всё внутри, а снаружи он сидит на диване и делает вид, что ему интересно рубиться в приставку и очень важно одержать победу. — Гук-и, не хочешь пойти в мою танцевальную студию? — Хосок режет тишину своим хриплым голосом. — Мне кажется, у тебя хорошо получится танцевать. Ты харизматичный. — Одной лишь харизмы недостаточно, хён, — Чонгук сам не понимает, почему его голос звучит так глухо. Он сам себя не слышит. — Скажем так, я чувствую в тебе потенциал. Ну так что, рискнёшь? — младший ловит вопросительный взгляд, но молчит, потому что с чего это вообще такая инициатива? Они как бы не друзья даже. И не то, чтобы ладят. Общество старшего всё ещё ищется, одобрение желается, да и из лабиринта по имени Чон Хосок всё равно шансов выбраться отрицательный процент. — Просто попробуешь, — добавляет Хосок, и Чонгуку почему-то не хочется ему отказывать. Ему-то, в принципе, кроме глубоких самокопаний, больше заняться нечем. А если быть совсем откровенным, то в самой глубине души ему дико хочется стать к Хосоку ближе. Хочется узнать его и, наконец, сложить эту головоломку, чтобы спокойно спать по ночам. — Просто попробую. — Вот и хорошо, — улыбается Хосок и неожиданно гладит Чонгука по волосам. Не по-детски, а интимно так, нежно. Чонгук хотел бы, чтобы ему это прикосновение не понравилось, но блять. Неправильно всё это, и соглашаться, наверное, не стоило. В глазах Хосока неизведанные миры, прокуренные вагоны несказанных слов и ещё чёртова дюжина скрытых дверей. У Чонгука спирает дыхание, в горле першит и глаза потерявшегося щенка. Безумно больно. Чайник закипает на кухне, за форточкой дождь целует асфальт, чужие пальцы ощущаются на затылке, воздух дрожит, два мира сталкиваются взглядами и сливаются воедино. Кисло-сладкий привкус на кончике языка, и безумно хочется… Намджун возвращается не вовремя… или наоборот. Чонгук не определился. Прикосновение растворяется в предыдущей секунде. Хосок забирает с собой свой мир и, кажется, часть чонгукового. А ему не жалко, на, бери. В воздухе повисло что-то недосказанное и хрупкое. То, что никогда не произнесётся. Весь оставшийся вечер Хосок проводит с Намджуном, а Чонгук с приставкой и всё той же зияющей чёрной дырой внутри. На часах 04:01. Он наигрался. Пора идти спать, потому что глаза красные… но не от приставки.