Краш

Жизнь порой кажется забавной переменной. Она кидает из стороны в сторону, заставляет распыляться на бессмысленное и упускать всё самое значимое. Делать неважное важным, нелюбимое любимым и наоборот. Жизнь порой заставляет удерживать ненужное и отпускать что-то важное, необходимое. Иногда она играет с в игры, расставляет ловушки, а порой показывает волшебные фокусы, превращая кого-то обычного в целый мир, делая ошибки правильными, а правильное превращая в ошибки. Мы мечемся, словно рыба в сетке, дышим через раз и всегда с придыханием ждём её следующего хода, чтобы выстоять, чтобы ухмыльнуться победно после очередного испытания и сказать: «Что, не ожидала такого? А я выстоял. Я смог». Это в итоге единственная игра, в которую играют взрослые. Хосоку жизнь подкинула действительно ценного человека — только руку протяни. Но Хосок был слишком испуган для того, чтобы заметить, принять и ответить взаимностью. Возможно, Жизнь смилуется и не вынесет ему смертельный вердикт: «Уже слишком поздно». Чонгук очень бледный, блестящие волосы хаотично раскиданы по твёрдой подушке, бровь рассекает стрела наложенного шва. Он излучает умиротворение, а ресницы мелко подрагивают в тусклом свете ночника. Из вен торчат иголки с трубками, капельницы и ещё какие-то непонятные для Хосока провода. Он крепко сжимает руку Чонгука в своей, и целует уже раз двадцатый или даже больше. Хосок нежно проводит по волосам, шепчет извинения и молится.

***

Первым в больницу приехал Намджун, который сразу же заехал кулаком Хосоку в скулу за то, что пропал, не звонил, не писал и «заставлял всех нас с ума сходить, придурок». Потом примчался Чимин и хорошенько так ручонкой своей залупил в солнечное сплетение. У Хосок разве что искры из глаз не посыпались, боль пронзала дикая. Через час пришёл Тэхён и пнул Хосока по ноге, хотя они даже не были знакомы друг с другом. Хорошо, что от Юнги он уже получил дневную порцию боли. Но Хосок заслужил, и в глубине души с радостью принимал удары, потому что видел, что за него волновались, переживали, что с облегчением выдохнули, что нужен он всем. Очень. Они ему тоже. У Чонгука сломано два ребра, рассечена бровь и, вдобавок, гематомы с синяками по всему телу. Он в сознание не приходит долго, но врачи говорят, что это из-за переутомления, стресса и плохого питания. Хосок корит себя за всё случившееся, но рад, что всё-таки успел. Он проводит у кровати Чонгук целый день, а потом выходит по зову Намджуна в больничное кафе, чтобы перекусить и обсудить всё по-честному, а ещё извиниться. А ещё сказать, что от Чонгука он не отступится, будет держаться за него из последних сил. Не потому что Чонгук ему нужен и необходим, как воздух, а потому что он правда любит его и готов на кон всё за это чувство положить. В кафе спокойно, тихо, почти нет людей. Гипнотическая фоновая музыка доносится из колонок, а чашка горячего шоколада обжигает внутреннюю сторону ладони. Тусклый жёлтый свет от светильников оставляет яркие полосы на бледно бежевых стенах. Хосок крутит чашку в руках, глубоко вдыхает приятный воздух и начинает: — Хён, я знаю, что ужасно поступил, бросив всё на самотёк и сбежав, как последний трус. Знаю, что очень обидел Чонгука, тебя и вообще всех. Не сдержал обещания не трогать Чонгука. Я знаю всё это и мне безумно стыдно за себя — слова как-то плохо идут, потому что хочется так много всего сказать, за столько попросить прощения, что Хосок невольное теряется, не зная, с чего начать. Наверное, с самого главного? — Я люблю Чонгука. Очень сильно. Это звучит сопливо, но я просто задохнусь без него, понимаешь? Меня до него будто бы не было совсем. Я разбитым был, никому не нужным. Что скрывать, я вёл себя ужасно, был плохим человеком. Я думал, что никогда по-настоящему жить не смогу, но Чонгук изменил во мне всё, что мне так сильно в себе не нравилось. Он словно открыл во мне что-то, о чём я не подозревал, скрываясь в своих выдуманных четырёх стенах. Я всегда спрашивал себя, почему все мои попытки покончить с собой оказываются провальными? Но сейчас понимаю, что мне, наверное, необходимо было дожить до встречи с Чонгуком. Это странно, но я в это верю. Он мне нужен и я готов сделать всё для него. Даже если ты против, я всё равно не откажусь от него. Если нужно, я даже предам нашу дружбу, чтобы быть с ним. Он единственный, кто мне нужен. Прошу, позволь мне быть с ним, позволь сделать для него всё, что в моих силах. Я сделаю его счастливым, я смогу, я верю в это. И ты поверь мне… в последний раз, пожалуйста. Потому что я никогда не был так искренен, как сейчас. Намджун смотрит внимательно, изучюще. И легко верит каждому слову, потому что Хосок в глаза смотрит, а в них километры решимости, надежды, любви через край и ещё много чего. Например, всё, что так нужно его Чонгуку. На самом деле Намджун уже много раз жалел о своих словах, сказанных в неожиданном порыве непонятно кого от кого защитить, потому что правда в том, что Чонгук только рядом с Хосоком улыбается искренне. Потому что они с самого начала как-то странно неотделимы друг от друга. Поэтому это пугало. Но сейчас нет. Да и в конце концов, кто он такой, чтобы принимать решения за других? Он не Господь Бог, и не вправе распоряжаться чужими жизнями. И хоть он действительно всем сердцем желает защитить Чонгука, тот должен совершить свои ошибки в жизни, чтобы чему-то научиться. Но он верит, что Хосок не обидит. В этот раз да. — Ты же знаешь, что мне и Юнги скоро нужно будет уезжать в Штаты на прослушивание? — получив кивок от Хосока, он продолжает. — Я не могу оставить Чонгука одного в таком состоянии. Сможешь позаботиться о нём? В этой, казалось бы, простой просьбе Хосок прочитал всё, что ему нужно. Это такое негласное одобрение, согласие, просьба позаботиться и не делать больно его брату. Но Хосок скорее сам умрёт от боли, чем ещё раз осмелится обидеть Чонгука. Он улыбается искренне и впервые не давит в себе порывы подойти и стиснуть в объятиях Намджуна. Тот обнимает в ответ и по-дружески похлопывает по спине. — Но вот про предательство нашей дружбы — это ты слишком. — Согласен, переиграл немного, — смеётся Хосок, попивая уже остывший шоколад и чувствуя себя самым живым человеком на земле. Они ещё несколько часов болтают о будущих перспективах продвижения их юнита с Юнги заграницей и текущем состоянии Чонгука.

***

Чонгуку сложно открыть глаза — двухсоткилограммовые веки слабо поддаются. Первые несколько секунд картинка перед глазами плывёт, но постепенно обретается чёткость. Белый шелушащийся потолок, такие же белые стены, писклявый счётчик пульса прямо над ухом и что-то ещё, что приятно обжигает ладонь. Чонгук с трудом поворачивает голову и видит мирно спящего Хосока, крепко держащего его за руку. У него глаза опухшие, синяк на скуле и волосы в полном беспорядке. Чонгуку на секунду кажется, что это всего лишь сон, глупое наваждение, которое бесследно исчезнет через секунду, поэтому даже боится пошевелиться или громко задышать. Он должен быть зол, расстроен или обижен, но вместо этого каждой клеточкой своего тела ощущает только облегчение и безумную благодарность Хосоку за то, что вернулся. Хосок будто бы чувствует на себе тёплый взгляд и медленно открывает глаза, быстро моргая и встречаясь с любимым влюблённым взглядом напротив. За окном перестаёт шуметь, секундная стрелка на часах останавливает своё движение, за дверью тоже не слышно никаких звуков. Помещение сужается до кровати Чонгука, а за её пределами будто разверзается открытый космос. — Не оставляй меня, — шепчет Чонгук, боясь сбить атмосферу, — Пожалуйста. — Никогда больше, — невесомое касание к щеке. — Хён, я люблю тебя. — Мне нужно столько всего тебе рассказать, я даже не знаю, как ты на это отреагируешь, но я люблю тебя тоже. Хосок ловит понимающую улыбку и действительно рассказывает. С самого начала: про детский дом, про Сокджина, про чувства, которые он испытывал. Взахлёб рассказывает о том, как жил, кого любил, что ощущал после появления Чонгука в своей жизни, как боялся, сомневался, возводил вокруг себя сплошные стены и выжигал пустыню в своём сердце, лишь бы ничего не чувствовать. Чонгук слушает, сжимает руку старшего сильнее, ловит каждый звук, каждую перемену в голосе, прислушивается к частоте вдохов и выдохов. И так проходит, наверное, много минут, а взаправду — несколько часов. Потом повисает спокойная умиротворяющая тишина. Хосок устал говорить, снова переживая те эмоции. К тому же не зная, как на это реагирует человек напротив. После всего он боязливо взглянул в огромные глаза Чонгука и снова начал тонуть в понимании, ласке и безграничной нежности. Чонгук поднёс руку Хосока к своим губам, поцеловал и прошептал совсем тихо. — Слишком много боли для одного человека. Прости, что не знал. Но теперь я хочу разделить эту боль с тобой, если ты позволишь. — Вместо того чтобы делить со мной боль — раздели радость. Просто люби меня и я горы сверну и сделаю всё, что угодно, — Хосок улыбается и целует в шрамик на брови, а потом тянется к губам, но получает сопротивление в виде отвёрнутой головы Чонгука. — Я, наверное, несколько дней пролежал без сознания и зубы не чистил, — Чонгуку такое говорить немного неловко, разрушать атмосферу совсем не хочется. Но, судя по заливистому смеху Хосока, всё правда в порядке. — Я хочу поцеловать тебя, поэтому мне всё равно, — Хосок притягивает Чонгука в нежный тянущий поцелуй. Он сминает его сухие губы, оттягивает нижнюю, проникает языком внутрь, сплетаясь с чужим языком. Поцелуй с горьким острым вкусом лекарств, но от этого ничуть не хуже. Чонгук оттягивает волосы Хосока и легко кусает его нижнюю губу. Стены плывут, пола под ногами уже давно не чувствуется, а в голове фейерверки тысячами взрываются, картинки из совместного прошлого проносятся бегущей строкой. Да, именно этого и не хватало. Именно так идеально.

***

Две недели в больнице не кажутся скучными или утомительными. Наоборот, они наполняются странной радостью, детской глупостью и ещё много чем. Хосок кормит с рук, хотя Чонгук вроде и сам может. Хосок танцует новые связки танцев прямо в палате, каждый день приносит мангу и книги, а иногда и тайком протаскивает сладкое в палату в обход медсестёр. Он рассказывает про успехи в студии, про то, что Намджун с Юнги прослушивание в хип-хоп группу прошли и про внезапно наступившее бабье лето в конце ноября. Хосок строит смешные рожицы, рассказывает глупые шутки, приносит раскладушку в палату и под визг врачей всё же остаётся на ночь. Чонгук счастлив, улыбается, чувствует, как быстро внутри затягивается каждая рана, и снова чувствует себя маленьким мальчиком, потому что Хосок все его прихоти с полуслова исполняет и заботится, как о ком-то безумно родном и близком. Ночью Хосок перебирается на узкую койку к Чонгуку, обнимает со спины, целует в шею, смыкает руки в узел на животе. Чонгук сначала пытается протестовать, мол «места и для меня мало», но потом замолкает, потому что «Чонгуки, люблю тебя» и потому что поцелуй в шею и сплетённые ноги. Тепло и уютно.

***

Чонгук щурится от яркого солнца и вдыхает свежий осенний воздух полной грудью, ощущая, как тот растекается нежным теплом внутри. Сегодня его выписали из больницы под поздравительные выкрики Тэхёна и Чимина. А сейчас его держит за руку Хосок — его персональный мир, целая вселенная, краш, одержимость и любовь всей жизни, крепко сжимая ладонь и переплетая пальцы. — Пойдём домой, — хрипло произносит Хосок и улыбается улыбкой, что ярче этого самого солнца сейчас. — Пойдём. Чонгуку кажется, что он не был дома целую вечность, поэтому готов целовать родные стены. Пока он принимает горячий душ, Хосок наспех готовит чай, булочки с заварным кремом и сахарной пудрой и приторно сладкие кексы — в общем, всё, что успел купить по дороге. Их точно стошнит от такого изобилия приторной сладости, но как-то совершенно всё равно. Сегодня они празднуют, а потом вернутся к тренировкам. На животе смыкаются горячие руки Чонгука, а острый подбородок утыкается в плечо. Чонгук в одном полотенце, влажный и сильный. Ведёт пальцами вдоль живота, глубоко выдыхает в затылок и целует в выпирающий на шее позвонок почти невесомо. Хосок реагирует на Чонгука как всегда мгновенно, вдыхает побольше воздуха, перехватывает руки младшего и ведёт вдоль своего тела вниз живота, аккурат к ширинке джинсов, указывая на возбуждение. И, когда Чонгук, понимая всё с полуслова, сам наощупь расстёгивает ремень, пуговицу, затем ширинку, Хосок понимает, что зря он купил все эти сладости, потому что кушать они сегодня явно не собираются. Хосок резко разворачивается, приобнимает Чонгука и усаживает на столешницу. В глазах у младшего пелена возбуждения, ни капли стыда и безумное желание. Он прикусывает губу, ведёт по ней языком, а у Хосока срывает крышу, потому что это безумно сексуально. Он тянется губами к желанному рту, не встречая никакого сопротивления, и сразу углубляет поцелуй. Всё это кажется ирреальным и фантастичным в ярком свете трёх лампочек. Кухня, в которой они впервые разделили мятную сигарету и общий рассвет. Кухня, в которой они впервые поцеловались. Кухня, в которой их сердца теперь бьются в унисон. Чонгук прижимает к себе близко-близко, будто боясь, что это сон, а взамен чувствует горячие руки на своём торсе. Внутри всё пылает и впервые не болит в груди. — Спасибо, — хрипит Хосок, еле оторвавшись от любимых губ, и обнимает крепко, утыкаясь носом в его смуглую шею. «Спасибо, что простил меня. Спасибо, что ждал меня. Спасибо, что сейчас ты рядом со мной. Спасибо, что любишь меня. Спасибо тебе за то, что ты просто существуешь». — Хён, я конечно не против сантиментов, но мы сейчас одни, наконец-то всё выяснили, и я чувствую твоё возбуждение и тоже возбуждён, поэто… ах, — договорить Чонгуку так и не удаётся, потому что Хосок впивается сладким укусом в тонкую кожу на шее, а потом зализывает её. Он проходится влажными поцелуями по линии подбородка, скулам, ещё раз поцелуем в губы. Чонгук давится судорожными вдохами и прежде неведомым ему чувством абсолютной податливости и страсти. Хосок подхватывает Чонгука за ягодицы и, не разрывая поцелуя, кое-как доходит до кровати. Он толкает младшего на мягкие подушки и забирается сверху, не прекращая сладких поцелуев. У обоих в голове каша и бесконечное желание наконец-то быть вместе. И на этот раз не только в физическом плане. От одежды с огромным трудом, но Хосок выпутался, обнажаясь полностью, заодно высвобождая Чонгука из почти слетевшего с бёдер полотенца. Они абсолютно не стесняются друг друга и своих тел, несмотря на то, что впервые занимаются сексом при ярком включённом свете. Хочется видеть друг друга целиком и полностью, так что никто не возражает. Хосок ведёт ладонями вдоль желанного тела, проходится пальцами по кубикам пресса, по всем напряжённым мышцам, проделывает этот же путь языком, оставляет еле заметные следы. Чонгуку кажется, что руки старшего везде: сжимают его бёдра, считают рёбра, держат за руку. Сейчас всё воспринимается совсем не так, как в первый раз. Намного острее и горячее, с удвоенной силой. Потому ли, что Хосок смотрит неотрывно в глаза и наконец-то не боится любить в ответ? Хосок растягивает Чонгука двумя пальцами, а у самого перед глазами всё нещадно плывёт. Всё, что он чувствует в данный момент, — это чонгуковы руки на своих плечах, полуприкрытые глаза и безумную жаркую узость младшего. Они вместе медленно сходят с ума, путаются ногами, руками, телами. Целуются до разбухших красных губ, до сбитого дыхания, тихо стонут, смотрят в глаза, хотят. Хосок берёт Чонгука медленно и очень нежно. Двигается осторожно, целует, куда достаёт, сплетает пальцы рук. У Чонгука искры вылетают из глаз, и он пытается подмахивать бёдрами, просит «быстрее» и «глубже». Чонгук впивается пальцами в предплечья Хосока до синяков и, кажется, долго не протянет. Хосок полностью выходит, а потом снова врывается в разгорячённую плоть до конца и ловит особо высокие ноты в голосе Чонгука. Он ускоряет темп, растворяясь в приятных ощущениях, и готов поклясться кому угодно, что никогда ещё ему не было так хорошо. Чонгук почти кричит от удовольствия, не жалея связок. Он то оставляет царапины на плечах Хосока, то сминает простынь под собой. Его размазывает по кровати, и он не знает, куда себя деть, потому что ещё немного и Чонгук, кажется, умрёт от подступающего оргазма. В итоге он просто выворачивает руки, хватаясь за изголовье кровати, чтобы не удариться об него головой, потому что Хосок вбивает со всей силы, а Чонгук только и может, что захлёбываться собственными стонами. Это так не похоже на их первый раз: неловкий, в кромешной темноте не только помещения, но и души, наполненный болью и несбыточными мечтами, отдающийся какой-то странной безысходной отчаянностью. Сейчас всё по-другому: открыто, откровенно, без прикрас, действительно по-настоящему, по любви. Хосок переворачивает Чонгука в коленно-локтевую, и тот утыкается в подушку лицом и охрипшим голосом рычит. Колени разъезжаются в стороны, и он бродит по краю боли от перевозбуждения. Волна за волной новых ощущений прокатывается по всему организму. Хосок целует вдоль позвоночника и легко касается его возбуждения. Чонгуку этого хватает, чтобы с протяжным стоном дойти до полной разрядки. Хосок делает ещё несколько резких движений, а потом чувствует, как младший сжимает его в себе и полностью отдаётся оргазму. Тела ещё подрагивают от пережитого удовольствия, а потом полностью расслабляются. Хосок обнимает Чонгука, целует в щеку, скулу, стирает капельку пота с виска и прижимает к себе сильнее, будто самое ценное, что есть в его жизни. Наверное, так оно и есть. Чонгук наконец-то приводит своё дыхание в порядок, водит руками по мокрой спине своего возлюбленного, одним глазком смотрит на часы, которые показывают 04:01, и думает, что эти цифры всё же станут его любимыми.

***

Утро встречает яркими осенними солнечными лучами, а Хосока встречает рассерженный Чонгук. — Контакт «Чимин-и» звонил шесть раз! Я сбросил. Какого хрена он звонит тебе так рано? — возмущается Чонгук. Хосок залипает на секунду, потому что младший только в его рубашке, с влажными после душа волосами и приятным запахом геля со стойким мужским ароматом ментола. — Я люблю тебя, — улыбается Хосок, пропуская слова младшего мимо ушей. Он даже не может в них вдуматься, когда перед ним такой Чонгук. Хосок протягивает руки, маня его к себе. В Чонгуке сразу вся злость испаряется непонятно куда, он подходит ближе, садится к Хосоку на бёдра и сразу обмякает в тёплых объятиях. — Ты такой милый в моей рубашке, — шепчет Хосок и ласкает языком серёжку в ухе Чонгука. — Я не милый. По идее, я в твоей рубашке должен быть сексуальным, но не думаю, что это именно то, — жалуется Чонгук. — Ты всегда сексуальный, — бормочет Хосок, замечая, как краснеют кончики ушей младшего. — Давай сходим на свидание прямо сейчас? — Давай займёмся утренним сексом прямо сейчас, — шепчет в ухо Чонгук, прикусывая мочку, — А потом сходим на свидание. Хосок отстраняется, подозрительно вглядывается в блестящие глаза и гадает, когда Чонгук успел стать таким откровенным и бесстрашным. — Просто я чувствую твой стояк своим бедром, — поясняет младший и ярко улыбается. Хосок эту улыбку отражает, закрывая глаза и утягивая младшего в долгий томный поцелуй. Есть годы, что не стоят дня. Хосок готов отдать всё, что у него было до Чонгука за ещё одно такое вот утро. Он бы всю свою жизнь отдал за эти влюблённые, смотрящие только на него глаза, его нежные руки, сбитое дыхание, крепкие объятия и самое ценное «Хён, я люблю тебя».

***

А потом они действительно идут на настоящее свидание. Наконец-то. Едят сладкую вату, делают много фотографий, которые Чонгук тут же выкладывает в инстраграм, в первую очередь для Чимина конечно, а после уже для Намджуна, Юнги, Тэхёна и вообще всего мира. А ещё у Чонгука стойкое желание взобраться на ближайшую крышу небоскрёба и прокричать о том, что Хосок — его парень. — Я же вылитый тигр! — хвастается Чонгук, примеряя ободок с тигриными ушками. «Да, очень милый тигрёнок», — думается Хосоку, но вслух озвучивается другое: — Ты больше на птичку похож. Чонгук смеётся заливисто и в итоге ходит в тигрином ободке до конца дня. А для Хосока покупает милые ушки кота. — Я не пойду на колесо обозрения. У меня клаустрофобия и я высоты боюсь, — Хосок бледнеет перед устрашающим аттракционом. — Не волнуйся, я же рядом, — мягко отзывается Чонгук и берёт за руку. И Хосок знает, что это «я рядом» касается не только аттракционов. Это значит «в любой ситуации и при любых обстоятельствах ты можешь положиться на меня». И поэтому Хосок без страха следует за Чонгуком.

***

Они сидят на скамейке, выдохшиеся после насыщенного дня, попивая горячий кофе и соприкасаясь плечами, иногда толкая друг друга в шутку. Между ними уютное молчание, в котором скрывается множество важных слов. — Хён, я серьёзно, хватит приставать к Чимину, — в шутку возмущается Чонгук, в очередной раз толкая его в плечо. — Просто Чимини милый. Ты посмотри на него — он же создан для того, чтобы тискать его, — посмеивается Хосок, наблюдая за реакцией любимого. У Чонгука лицо насупленное, брови сведены к переносице и губы немного выпучены. Мило. — Ты ревнуешь, что ли? — дразнит Хосок, задавая очевидный вопрос. — Ещё чего, — Чонгук складывает руки на груди и отворачивается, всем видом выдавая негодование и возмущение. А ещё пытаясь скрыть смущение. — Чонгук, — Хосок берёт лицо своего парня в руки и смотрит внимательно и чересчур уж серьёзно, — Если Чимин создан для того, чтобы тискать его, то ты создан, чтобы я любил и баловал тебя, был рядом с тобой и разделял радостные и грустные моменты нашей жизни. Я люблю тебя, так что тебе не о чём волноваться. — Я знаю. Знаю, но… — Чонгук прикрывает глаза и откровенно наслаждается лёгким поглаживанием своей щеки холодными пальцами. — Хотя знаешь, продолжай ревновать. Это мило. Ты милый. — Я не милый, — возмущается Чонгук, но когда Хосок берёт его руку в свою, переплетает пальцы и засовывает в свой тёплый карман — не сопротивляется. — Даже не представляешь насколько. Ещё один день рядом. Вместе. Рука об руку. Плечом к плечу. В улыбках, поцелуях, словах любви и счастья. Сколько таких дней им отведено? Сто, десять или всего один? Это, на самом деле, совсем неважно, потому что они будут дорожить каждым. Запоминать, пропускать через себя, пускать под кожу, в вены. Они знают, что им просто повезло. Что есть множество таких же историй с более печальным финалом. Они лишь одни из немногих, кому удалось успеть вовремя сказать друг другу нужные слова. Это счастье кажется таким недолговечным и эфемерным. Иногда совсем нереальным. Хосок всё ещё боится надоесть Чонгуку или наделать каких-то глупостей, тем самым оттолкнув его от себя. Чонгук всё ещё боится, что однажды проснётся, и Хосока не окажется рядом, а смятая постель на второй половине будет холодной. И они знают, что после белой полосы обязательно последует чёрная, и что всё хорошее рано или поздно заканчивается. Но даже на этой чёрной полосе они постараются сохранить себя такими, какие они есть. Они обязательно смогут защитить свои чувства, которые взращивались так долго и трепетно. И они знают, что после заката обязательно наступит рассвет, ночь сменится днём, а после боли обязательно придёт облегчение.