Краш

Хосок как-то пропускает тот момент, когда начинает улыбаться искренне, когда не приходится напрягаться, чтобы выжать из себя настоящую эмоцию, когда выражение его чувств становится спонтанным и абсолютно искренним. Это всё потому, что впервые жизнь проходит не мимо Хосока, а сквозь него. Или скорее насквозь. В буквальном смысле — он чувствует это каждой клеточкой своего тела. Жизнь вшивается под кожу, проникает в вены, смешивается с кровью, въедается в стенки и остаётся там. Это будоражит, заставляет улыбаться, чувствовать что-то, кроме боли, видеть что-то, кроме темноты. По-настоящему жить, а не притворяться, что жив. И, что самое удивительное — это происходит рядом с этим маленьким птенчиком Чонгуком. Рядом с ним у Хосока всё впервые и по-настоящему. Потому что Чонгук милый, на маленькую птичку похож, и потерянный совсем в этой жизни. Вроде в толпе, но одинок, вроде со всеми, но совсем один. Ему шестнадцать, он бунтует и на все ласки Хосока шлёт его куда подальше. Дерзкий, думает, что уже взрослый и совсем не признаёт, что милый. Хосок бы ему доказал обратное, вот только боится, что его снова может занести не туда, а испортить жизнь ещё одному человеку совсем нет никакого желания. «Правильно. Продолжай в том же духе», — думает Хосок и выбирает быть на расстоянии. Ровно до того момента, когда Чонгук чёрно-белого жаворонка на предплечье не набивает, который так похож на него самого. Хосок пьян, ему каждый день хочется умереть, он слабый сейчас и совсем не контролирует себя. А тут, в прокуренной кухне, ещё и Чонгук весь такой сонный, с растрёпанными волосами, в растянутой футболке — милый, маленький и невинный. У Хосока точно едет крыша, поэтому он не отдаёт себе отчёт в том, что делает. Просто после обмена несколькими несущественными фразами, выпаливает «Красиво» и выдыхает облако мятного дыма прямо младшему в рот. Он чувствует дрожь чужого тела под своими руками и полностью уходит в момент, не думая о последствиях. А лучше бы подумал, потому что после того дня Хосок на себе взгляд Чонгука ловит и сходу всё понимает, потому что на Сокджина когда-то таким же взглядом смотрел. У Чонгука глаза глубокие, блестящие, искрящиеся преданностью, необоснованным доверием и, кажется, любовью. Нет, не просто подростковой симпатией или восхищением, а чем-то более настоящим, основательным, даже пугающим. Хосоку страшно, потому что он знает, что за этим взглядом следует. Он с Чонгуком быть априори не может. Он табу на Чонгуке ещё при первой встрече поставил и пальцем его не тронет. Он себе пообещал. Младший красивый очень, учится хорошо, у него от девчонок отбоя нет, у него будущее яркое, светлое и прекрасное. А с Хосоком его что ждёт? Косые взгляды людей, которые ещё вчера были друзьями? Невозможность завести семью и детей, столкновение с непониманием и осуждением родных и близких. Хосок его счастливым сделать не сможет. Он и себя-то не в состоянии осчастливить, и такую ношу на младшего спихивать не собирается. Хосок не готов стать его вселенной. Он такого богатства попросту не заслужил. Не в этой жизни, уж точно. Но Чонгук всё смотрит и смотрит, а Хосоку приятно и скрывать это довольно трудно. Потому что на него так смотрят впервые и, кажется, кроме Чонгука, больше никто и не взглянет. Хосок невзначай предлагает Чонгуку попробовать себя в танцах и, когда тот соглашается, искренне радуется. Если он не может дать Чонгуку то, в чём тот нуждается, то хотя бы попытается помочь ему найти своё место в этом мире. У Хосока не было такого человека — он сам выживал, как мог, поэтому для Чонгука хочет стать именно таким человеком. Искренне хочется, без всяких скрытых мотивов. Тоже впервые. Они много времени проводят вместе: тренируются, обедают, иногда идут домой вдвоём, говоря о всяких пустяках. Хосок в тренировки Чонгука всего себя отдаёт, иногда становится слишком строгим, но младший не обижается, только ещё усерднее работает. Хосок видит, как Чтонгуку действительно становится интересно танцевать, и от этого становится очень тепло… как никогда раньше. — Хён, я, кажется, люблю танцевать, — произносит однажды Чонгук, не отрывая взгляда от хосоковой шеи, по которой медленно стекает одинокая капелька пота. Хосок этого взгляда избегает, как может, боясь не сдержаться. — А ты сомневался? Я знал, что тебе понравится. Я считываю таких людей с первого взгляда, — Хосок бы честно не хотел, но видит Чонгука насквозь. Видит, что тот любит, что впервые, что искренне и больно. Но ничего с этим сделать не может, и Хосоку от этого тоже больно. Он не позволяет себе смотреть на Чонгука дольше десяти секунд, не позволяет думать о чём-то большем, чем отношения хён-донсэн и не допускает других опасных мыслей. Хосок двери по имени Чонгук открывать не будет. Они для него закрыты наглухо, забиты досками, забетонированы. Он в себе все ненужные порывы давит и ровно очерненную в своём разуме толстую линию переступать не собирается. Хватит с него и одной испорченной жизни.

***

Но время не стоит на месте. Оно неумолимо движется в неизвестном направлении, и из пункта А в пункт В за считанные секунды переносит. Что ждёт в конце пути, в этом самом пункте В? Сколько остановок между пунктами назначения? Хосок этого не знает, но помнит одну остановку, которая в очередной раз перевернула всё в его жизни. Он с Чонгуком сделал общую фотографию. Это было минутным порывом, о котором Хосок впоследствии очень пожалел. Он вообще не фотографировался — не любил эти цветные прямоугольники, которые легко разорвать, и цифровые пародии на эти прямоугольники, которые слишком просто стереть с жёсткого диска. Всё равно самые важные фотографии выгравированы у него в голове без фотоаппарата. И эти фотографии не стереть из памяти, сколько ни пытайся. Например, то, как пятнадцатилетний Сокджин лежит на мягкой красной подушке из снега; или искажённые ненавистью и злобой лица некогда близких друзей, пинающих его ногами. Эти фотографии намного ценнее, чем те бумажные поставленные улыбки на лицах. Потому что именно они делают его тем, кто он есть сейчас. Но в тот вечер был первый баттл Чонгука, он очень волновался. И Хосоку хотелось его как-то поддержать, успокоить, в какой-то степени утешить. Они тогда на пороге клуба сделали первое в жизни Хосока селфи. Младший его на заставку в телефоне поставил, а ещё на ноутбуке, а ещё распечатал и в рамку поставил, а ещё такую же Хосоку подарил. Хосоку от этого вдруг стало так больно. Потому что он ясно понимал, что никогда Чонгуку взаимностью не ответит, а тот будет страдать, и страдать много. Хосок на эту фотографию смотрел долго и молился, чтобы Чонгук его поскорее разлюбил. Хосок ему никакого счастья не принесёт, он только больно умеет делать себе и другим.

***

Очередной остановкой между пунктами А и В стал неожиданный разговор с Намджуном, когда тихим осенним вечером на балконе они курили мятные сигареты и болтали о насущном: об успехах Чонгука в танцах, о том, как продвигается работа над новым микстейпом Намджуна, и что там с поступлением Хосока в университет искусств. И вдруг, посреди всего этого, казалось бы, лёгкого непринуждённого разговора, улыбка сползает с лица друга, и взгляд становится жёстким, серьёзным, в какой-то степени даже угрожающим. — Я знаю, что у Чонгука есть чувства к тебе. Он думает, что любит тебя. Как парня, понимаешь? — голос Намджуна хрипит, и весь он странно напрягается. — Я знаю, что ты тоже это видишь. И иногда я замечаю, как ты на него смотришь, когда он не видит. Хосок тушит сигарету о перила балкона, оставляя уродливый чёрный след на старом рыхлом дереве, потому что от волнения промахнулся мимо пепельницы. Он знал, что Намджун умный и проницательный, что всё он видит и подмечает. Но он никогда не представлял, что Намджун будет говорить вот так — открыто и прямо, глядя в глаза. Это и понятно — он должен защищать тех, кто ему дорог. От Хосока в первую очередь. — Джун, я ничего не буду предпринимать по отношению Чонгука, ты можешь мне доверять. — «Нет. Не можешь. Не доверяй мне, пожалуйста. Я сам себе не верю». Всё внутри Хосока кричит, но на вид он спокоен и почти серьёзен. — Спасибо, Хоби. Я знал, что ты поймёшь, — Намджун улыбается уголками губ, тоже тушит сигарету и уходит внутрь. Хосок закрывает лицо дрожащими руками и проклинает себя. Ему нельзя доверять, он опасен. Таких, как он, земля вообще носить на себе не должна. И то, что он Чонгуку ничего не сделает, ни разу не факт. С чего он заслужил такое доверие? С чего вообще Намджун познакомил его с братом? Им бы не встречаться никогда. Намджуну лучше бы ограждать Чонгука от него тщательней. Хосок сжимает руки в кулаки, оставляя белые следы от ногтей, сильно ударяет себя в грудь и надеется, что никто не услышит его отчаянных всхлипов.

***

Время всё не останавливается в погоне за какой-то константой, а Чонгук из наивного мальчишки прямо на глазах Хосока превращается в настоящего мужчину. Он выше старшего теперь на целых два сантиметра, подтянутый, с шикарным прессом и хорошим будущим. Он танцует так, что Хосок взгляда отвести не может. Чонгук очаровывает всех и каждого, он действительно прекрасен. С какой стороны ни посмотри. Только цену себе не знает, потому что на Хосока всё теми же большими влюблёнными глазищами смотрит, не понимая, что заслуживает, по мнению того же Хосока, гораздо большего. Например, настоящей семьи, детей, счастья, которое никогда рядом со старшим не познает. Хосок сдерживается изо всех сил, чтобы не наделать глупостей, и всё ещё наивно надеется, что у Чонгука к нему временное. Да, такое вот с шестнадцати лет временное.

***

Хосок сам не знает, что творит, потому что вместо того, чтобы ехать к себе домой, оказывается на пороге дома Чонгука и уже стучит в дверь. Он знает, что Намджун с Юнги возятся в студии звукозаписи, и это самая хуёвая идея, которая когда-либо зарождалась в его голове, потому что переться домой к человеку, от которого крышу сносит, когда у того дома никого нет, — это ни разу не правильно, глупо и опасно. Но, блять, Хосоку кажется, что он сдохнет, если сейчас же не увидит его, и плевать, что это ненормально. Хосок приносит пиво и просит переждать надвигающий ливень, но это только предлог, чтобы побыть рядом немного дольше, чем положено. Младший произносит в шутку свои любимые фразы, вроде «Не кури — умрёшь», «Не пей много — умрёшь», а Хосоку смешно, потому что он же только жить начал рядом с Чонгуком. Он же и так на том свете с двенадцати был, он уже не может умереть. Мёртвые не умирают дважды. А потом происходит то, что было неизбежно с самого начала: они целуются на кухне, прижимаются друг к другу всем телом, наконец-то чувствуют, что счастливы. Трепетные чувства заполняют изнутри, время застывает, мир трансформируется в тесную кухню. И это всё, что им нужно — просто быть вместе вот так. Хосок чувствует, как тёплые руки Чонгука невесомо проходятся по спине, вызывая лёгкое покалывание, и сжимают ткань плотной рубашки. Чувство какой-то неведомой ранее эйфории накрывает с головой, и Хосок думает, что это что-то приближённое к слову «счастье». А потом внезапно возвращается Намджун, и по его лицу видно, что он всё понял. Намджун руки в кулаки сжимает и сдерживается изо всех сил. Хосок быстро прощается: ему стыдно перед Намджуном за то, что не оправдал ожиданий и нарушил обещание не лезть к его брату. Ещё больше ему стыдно перед Чонгуком — за то, что даёт ложные надежды, а потом безжалостно их отнимает. И стыдно перед целым миром за то, что он просто есть, такой вот весь неправильный и плохой. Ему уже двадцать два, а он чувствует себя семнадцатилетним мальчишкой, который не может контролировать свои эмоции и желания. Он рядом с Чонгуком вообще сдерживаться не может: его нещадно накрывает, и всё, что спасает, это горький урок из прошлого, которое, хочет он того или нет, навсегда останется с ним. Хосок от этого не отмоется, он со своим грехом до конца дней в сожалении жить будет, как наказание за беспечность и детское легкомыслие.

***

После спонтанного поцелуя Хосок не находит лучшего варианта, кроме как избегать Чонгука: не занимается с ним танцами, сдержано отвечает на звонки и смс, но взгляд Чонгука от этого не меняется. В нём всё то же безграничное доверие и чересчур много понимания. От этого действительно больно. Господи, как же хочется просто быть с ним рядом, обнимать его, говорить, что любит, целовать и обожать с каждым днём всё больше. Но в этой жизни так много этих странных непонятных «но». Но Намджун против, Но Хосок не заслужил, Но Чонгук достоин большего. Хосок решает ничего не предпринимать и просто плыть по течению. Он думает, что видит Чонгука насквозь и что у того не хватит смелости напрямую сказать о своих чувствах, признаться и сделать первый шаг. Хосок тоже не будет. Он это всё в себе глубоко запрёт и ключи потеряет. Он эту полустёртую черту между ними обведёт ещё пару сотен раз и в жизни младшего своё присутствие и влияние ограничит. Чонгук уже взрослый, самостоятельный, знает, чего хочет от жизни. Поэтому фраза, произнесённая в полумраке маленькой кухни, стала действительно неожиданностью. — Хён, научи меня заниматься сексом. Плотину будто бы прорывает, несёт куда-то далеко — и они словно сейчас вдвоём не на земле вовсе. Что-то острое ранит в самое сердце, оно ускоряет свой темп до неизмеримых величин. Глаза в глаза, переплетённые пальцы, безумие одно на двоих. Хосок не знает, откуда в Чонгуке столько смелости, а младший просто отчаянно надеется, что Хосок не откажет. И Хосок действительно не отказывается. До него вдруг резко и поздно доходит, что и не было никаких границ. Они ещё с первой встречи как-то непонятно чем связаны, и это так естественно — найти себя в другом человеке. В Чонгуке. Они с самого начала как-то неотделимы, цельные только когда вместе, рядом и очень близко. Они стоят в комнате младшего и смотрят друг на друга, будто пытаюсь насквозь просмотреть. Чонгук дрожащими руками расстёгивает слабо поддающиеся пуговицы на рубашке, скидывает её, и Хосок мыслями своими давится. Всё, что тщательно сдерживалось, вырывается наружу, захлёстывает, будоражит и переполняет изнутри. Хосок двигается медленно, сцеловывает стоны с раскрасневшихся губ, и в глаза смотрит, которые даже в темноте может разглядеть из-за блеска и сияния. Внутри Чонгука горячо, тесно и приятно. Хосок ускоряет темп, сам рычит и впервые не трахается, занимается не сексом, а именно любовью. Они занимаются любовью. Будто никакого завтра не наступит. Будто это их последний раз. Это так приятно, когда чужие губы — это всё, что ему нужно. Это так красиво, когда из этих любимых губ, словно мантра, произносится его имя, когда из них вырываются тихие стоны, когда шепчут слова любви, когда кусают и целуют. Чонгук для Хосока нечто большее, чем он мог вообразить себе. Он не целая вселенная, не космос, не любовь всей жизни. Чонгук — это просто Чонгук. Человек, в котором Хосок нашёл всё, что так долго искал. Они приводят своё сбившееся дыхание в норму, Хосок ерошит мягкие волосы Чонгука, а комнату заливает жёлтое сияние уже взошедшего солнца, несмотря на плотно зашторенное окно. — Хён, я люблю тебя, — доносится едва слышно. У Хосока внутри всё сладкой нугой расплывается, становится больно и хорошо одновременно. Как, оказывается, долго он ждал этих слов, как хотел их услышать, как трепетно теперь эти слова отзываются у него глубоко внутри. Он никогда не чувствовал себя так хорошо, так счастливо, так умиротворённо. Чонгук открыл ему мир без границ, без заборов. Мир, который Хосок теперь старается полюбить и надеется на взаимность. Мир без чёрствых людей, без лжи, без издевательств и бесконечной осязаемой боли на кончиках пальцев. Под пальцами только мягкие волосы Чонгука, его мерное посапывание в самое ухо и полуулыбка сквозь сон. А потом, так же резко, как появился, этот самый мир рушится на маленькие осколки, которые в свою очередь крошатся до микрочастиц в воздухе. Потому что это всё ещё неправильно, всё ещё Намджун, Сокджин, светлое будущее Чонгука, жалкий Хосок. Всё ещё так много «но». И сколько бы Хосок ни уговаривал себя плюнуть на все эти «за» и «против» — он не может. Словно весь его организм диктовал ему, что это неприемлемо, что это принесёт только боль, страдания и тьму, что в тысячу раз мощнее предыдущей. И это всё захлестнуло с таким напором и неожиданностью, что Хосоку показалось, что его сердце прямо сейчас разорвётся от всех этих неожиданных чувств. Хосок наспех собирается, понимая, что совершает нечто очень грубое и глупое — делает несчастным ещё одного человека. Он смотрит на Чонгука, который во сне свёл брови к переносице, ему наверняка снится что-то не очень приятное. Хосок на ватных ногах подходит, целует в висок, шепчет одной строчкой «Прости меня, прости меня, прости, прости, прости» и спешит покинуть помещение до того, как все проснутся. Но не успевает, потому что на кухне сидит уже проснувшийся Юнги: курит и смотрит в окно, а потом медленно переводит взгляд на младшего. У Хосока ноги подкашиваются, в горле пересыхает, руки дрожат, сосуды полопались в глазах, и они совсем красные, а по щекам неконтролируемо текут горячие слёзы. Но Юнги даже взглядом не ведёт. Он и без слов как всегда всё понимает. Не жалеет, не читает нотаций, не утешает — всё, как Хосок любит. Хосок ловит это понимание, отводит взгляд и просит совсем тихо: — Не останавливай меня. — Не буду. Самую большую ошибку в своей жизни ты уже совершил. Если бросишь его сейчас, ничего уже вернуть не сможешь. Ты же это понимаешь? Хосок давится слезами, сдерживает всхлипы и несколько раз кивает. Юнги тушит недокуренную сигарету, поджимает губы и еле сдерживается, чтобы не ударить младшего и не выбить из него всю дурь. Это же очевидно, что они любят друг друга, и им просто необходимо быть вместе. Но один слишком много думает, а второй просто боится. Юнги ничего не предпринимает, потому что это их жизнь — он вмешиваться не имеет ровно никакого права. За Хосоком негромко закрывается дверь, а Юнги думает, что нет, именно это — самая большая ошибка в жизни Хосока. Оставить всё так и просто исчезнуть, пустив всё на самотёк, сделав всех несчастными, и сбежать, как последний трус.

***

За окном мелькают новые пейзажи. Многоэтажки сменяются деревьями, деревья — полями, а потом наоборот. Поезд будет в Кванджу через два часа. Хосоку срочно нужно сменить обстановку, потому что ещё немного, и он сойдёт с ума. В ушах гудит, глаза не просыхают ещё с тех пор, как он ушёл из дома Чонгука. Оградить младшего от себя не получилось — он сломал ещё одного человека. Хосок подпирает лицо рукой, прикрывает глаза, а под веками только Чонгук, который прижимается к нему горячим телом, дрожит и обнимает крепко. В наушниках какой-то странный трек с неровными битами, а в душе, кажется, вообще ничего. Кванджу изменился. Сколько Хосок не был здесь? Три года? Пять лет? Что-то около. Вместо детского дома теперь школа-интернат, хотя не особо то и отличается. Зелени стало меньше, высоток больше. Небо серое, затянутое грозовыми тучами, и скоро, наверняка, будет ливень в три или четыре дня. Хосок подолгу гуляет, живёт в маленьком мотеле, много думает о детстве, о призрачных родителях, погружается в воспоминания, пытается разобраться, что делать дальше, но в голове только пустота. А в мыслях Чонгук, его голос, его движения, его «Хён, я люблю тебя». Сердце саднит и колет. Больно. Хосок много плачет, и за неделю ни разу не решается танцевать — движения даются через силу, и нет никакого вдохновения. Этот город Хосоку неприятен, но он не спешит возвращаться в Сеул. У него здесь ни друзей, ни знакомых — никого, кто бы знал о том, что он полное ничтожество, убийца и в целом довольно жалкий человек. Хосок уже всерьёз подумывает о том, чтобы начать здесь всё с самого начала. Да, будет сложно отказаться от всего, но самое главное, чтобы оно того стоило. Вот только стоит ли оно того? Стоило ли с самого начала? Из навязчивых мыслей вытягивает настойчивый стук в дряхлую дверь маленького номера. И кому Хосок понадобился в такое время? Он вяло плетётся, дёргает защёлку и тут же отшатывается назад, ударяясь о противоположную стену. А потом получает хорошо поставленным ударом в челюсть, попутно ударяясь затылком о твёрдую поверхность стены. Юнги крепко сжимает его за ворот толстовки и загнанно, но глубоко дышит в лицо. — Хён? Что ты здесь делаешь? — удивляется Хосок, никак не пытаясь выбраться из крепкой хватки друга. Лицо горит от удара, но Хосок не спешит прикладывать к нему лёд. Знает — заслужил. — Я, блять, тебя везде искал, сукин ты сын! — начинает Юнги, рыча на него как дикий зверь. — Полиция дала адрес. А ты, хренов молодец, отключил телефон и действительно сбежал. Трус! У Хосока мутнеет в голове, ноги подкашиваются, потому что он Юнги таким злым ещё никогда не видел. Словно большая собака, которая сначала смотрит предупредительно, а через секунду уже готова наброситься и обглодать по косточки. — Что, делаешь из себя жертву?! Заперся в своём мирке страданий и не видишь ничего вокруг себя! — продолжает Юнги, надрывая голос и ещё сильнее сминая мягкую ткань под руками. — Ты хоть знаешь, что Чимин под твоей квартирой почти ночует, надеясь, что ты вернёшься? Ты хоть в курсе, что Намджун обзванивает больницы и морги каждый день? А как же твои ученики в студии? А как же Чонгук, который замкнулся в себе окончательно, хоть и старается держаться из последних сил? А как же я? — Юнги опускает голову, пытаясь побороть поток рвущихся наружу слёз. — Продолжай, — руки Хосока накрывают ладони Юнги, а сам он утыкается носом в тёмную копну жёстких крашеных волос старшего. Неконтролируемые слёзы текут по щекам, но никто уже не обращает на влажные дорожки внимания. Хосоку кажется, что Юнги сейчас должен ему что-то важное сказать, а потому упорно ждёт. — Ты эгоист, Хосок. Ты живёшь прошлым, с лёгкостью обрываешь связи и совершенно не обращаешь внимания на то, что есть люди, которым ты дорог. И их гораздо больше, чем ты думаешь. Но ты слепой, чтобы увидеть это. А ещё ты трус и неспособен отвечать за свои слова и действия. Хватит прятаться в своей скорлупе, хватит запирать себя в вакуум, где даже воздуха нет. Хосок это всё и сам знал, но когда ему это сказали, в голове сразу прояснилось. Стало вдруг всё так просто, так понятно. Будто ему только что сказали, что два плюс два это правда, четыре. Он знал ответ, но когда спрашивал кого-то «Это правда, четыре?», в ответ слышал только молчание. Юнги редко вмешивается в дела других людей, но если вмешивается, то всегда доводит это до конца. — Скажи, ты правда хотел всех нас бросить? — поднимает влажные глаза на друга Юнги. Хосоку вдруг становится ещё более стыдно, ведь он правда всерьёз подумывал об этом. Он обнимает Юнги, крепко прижимая к себе, и клянётся всё исправить.

***

Хосоку кажется, что они едут в Сеул целую вечность. Он спрыгивает с поезда, который ещё толком не успел остановиться, ещё раз благодарит Юнги и, что есть силы, бежит к дому Чонгука. Ноги подкашиваются, тело будто ватное, но в голове всё ясно, как никогда раньше. Он лишь мысленно просит у кого-то свыше, чтобы не было поздно. Хосок просто не может упустить человека, который предложил ему целый мир в себе. Который открылся и с невероятной лёгкостью полюбил такого, как он. Хосок бежит, спотыкается. Он настойчиво тарабанит в дверь и, когда та нехотя открывается, успевает лишь подхватить обессиленное тело Чонгука. Под кончиками пальцев лёгкое покалывание, сердце разрывается на части, кожей ощущается сбитое горячее дыхание, а в голове проскальзывает абсурдная фатальная мысль о том, что может быть уже поздно. В это не хочется верить, но мысли захлёстывают, воздух исчезает, ведь в реальности всё так и случается, верно?