Заводские хроники

      — Ты… Ты деспот, Костя!       — Да, да…       — Ты самодур!       — Продолжай, пожалуйста, мне это очень интересно.       Я смотрел на него, пытаясь взять себя в руки, но ничего не выходило. От злости меня трясло и колотило, а брат сидел напротив, хладнокровно разглядывая собственные ногти. Это жестоко, Константин Анатольевич.       — Тогда зачем, скажи мне, зачем я три месяца строчил эти отчеты, а? Зачем?! — чуть не плача, воскликнул я.       — Честно? Я думал, тебе надоест уже к концу первой недели. Надеялся, что ты сумеешь смириться и понять, что в каждом человеке есть что-то хорошее, что не нужно рубить с плеча и относиться к людям предвзято. Ты, увы, этого не понял. Расколы на предприятии мне не нужны, а всякий раз идти у тебя на поводу — дело пустое. Поэтому наиболее правильным решением было бы поместить вас обоих в условия, в которых вы сумеете сплотиться. Ну, а повышение квалификации пойдет на пользу и вам, и фирме.       — Ему-то куда выше подниматься? — пробурчал я. — И так мастер высшей категории…       Костя поднялся со своего места и подошел к окну, встав ко мне спиной.       — В ближайшее время из Германии придет новое оборудование, чтобы работать с ним, нужно иметь специальную корочку. Но это тонкости, для тебя это не так важно. Кстати, о тебе, — генеральный директор повернулся ко мне. — Тебе необходима эта командировка, в конце концов, теперь ты занимаешь новую для себя и немаловажную для фирмы должность.       Я совсем не смотрел на него. В ту минуту более важным для меня было отскоблить какое-то пятнышко на лацкане пиджака. Всё, что угодно, лишь бы не встречаться с братом глазами!       — Кроме того, разве не ты, мой юный друг, говорил мне, что тебе срочно нужна перемена места?       — Я рассчитывал на Париж или Берлин!       — Тюмень тоже прекрасный город, — парировал Костя.       — Я соглашусь на командировку, только если я полечу на самолете, а он отправится на поезде, — почти прошептал я. Ну надо же, я ставлю условия генеральному директору!       Костя вскипел почти мгновенно. Он ненавидел, когда ему выдвигали ультиматумы.       — Может, тебя еще телепортом отправить, а он пусть пешком идет? — прошипел он. — Оба поедете поездом, билеты и проживание оплатим. Попроси кого-нибудь из девочек забронировать отель. Всё, иди.       Я не пошевельнулся. Костя подошел сзади и приобнял меня за плечи.       — Прости, Валера, но так нужно. Не злись на меня.       А на него я и не злился. Злился я на себя.       Наступил день отъезда. Зайдя в вагон, я понял, что маршрут «Наш город — Тюмень» среди населения не слишком популярен, поскольку две полки в нашем купе были пусты, две другие же заняты мной и Петровичем. Злая ирония судьбы! Ехать планировалось чуть более суток, и я чувствовал, что это время пройдет с огоньком.       Едва поезд тронулся, Петрович выложил на стол все свои сокровища: вареные яйца, колбасную нарезку в вакуумной упаковке, два стаканчика с пюре быстрого приготовления, несколько чайных пакетиков и пакет пряников. Он потер руки и приступил к трапезе. Увидев мой взгляд, мастер смутился и виновато произнес:       — Неправильно это как-то, Валерий Сергеевич. Что же это я? Совсем ничего Вам не предложил! Хотите колбаски?       Я презрительно поджал губы и коротко бросил:       — Нет, спасибо. Я не голоден.       Петрович, пожав плечами, продолжил обедать.       — Вам бы кушать больше, Валерий Сергеевич. Вон, какой хиленький. Болеете, наверное, часто?       — Я вообще не болею.       Решив показать, что разговор окончен, я уткнулся в «Собор Парижской Богоматери» Гюго. Петрович же листал спортивный журнал. Я усмехнулся. Победа осталась за мной. Я ощутил себя английской королевой, случайно попавшей в Выхино.       Сутки пролетели на удивление быстро. В пути мы с Петровичем почти не контактировали, что в какой-то момент меня почему-то начало раздражать. На каждой короткой остановке я выходил курить, чтобы видеть мастера пореже, но все равно замечал, как он смотрит на меня из окна вагона. Перед каждым выходом он говорил:       — Вы бы, Валерий Сергеевич, хоть куртку накинули. Просквозит же, заболеете. Февраль в Сибири суров.       А я, гордо подняв голову, покидал купе, выражая таким образом свой протест. «Маму не слушал, папу не слушал, и тебя слушать не буду», — думал я, спускаясь на платформу.       По возвращении в вагон после очередного длительного нахождения на улице, я вновь бросил Петровичу что-то резкое. Он долго молчал, а потом задумчиво сказал:       — Холодный Вы, Валерий Сергеевич. Это жизнь Вас так?       — Холодный я, потому что февраль и Сибирь. А в жизни у меня все прекрасно! — коротко ответил я, и до самой Тюмени мы не проронили ни слова.       В Тюмень приехали мы под вечер. Бессонная ночь в поезде (а я не то что бы очень любил спать в холоде под аккомпанемент мужского храпа) меня вымотала, и я мечтал только о том, чтобы принять душ и поскорее лечь спать. Но в отеле нас ждали пренеприятнейшие известия.       Услышав мою фамилию, девушка на ресепшен погасила улыбку и испуганно спросила:       — Разве вы прибываете сегодня?       — Как видите, — устало ответил я.       Очаровательное создание с волосами цвета первого снега удивленно воззрилось на меня.       — В брони указано завтрашнее число. Вот, поглядите: 15 февраля, два одноместных.       Я застонал. Если хочешь, чтобы все было сделано идеально, сделай это сам, а не доверяй двум дурам из отдела, ведающего командировками.       — А есть свободные номера? — вмешался Петрович.       — Только один. Но он двухместный, — смутилась девушка.       — Тогда заселяйте скорее! — ударил кулаком по стойке мастер. — Нечего тянуть! Посмотрите, как человек устал с дороги! — он указал на меня. Я пошатывался от недосыпа и, кажется, выглядел не слишком презентабельно.       «Надеюсь, кровать там не одна, — подумал я. — Но, если что, попрошу для Петровича раскладушку».       Однако нам повезло. Кровати было две, чему я несказанно обрадовался, но слишком устал, чтобы изображать на своем лице какие-либо эмоции. Не спрашивая разрешения у Петровича, я направился в ванную, а потом сразу же лег спать, даже не ответив на петровичевское «Доброй ночи, Валерий Сергеевич!».       День так вымотал меня, что я уснул, едва коснувшись головой подушки. Спал я на удивление крепко и даже не слышал ни шума телевизора, ни храпа моего соседа поневоле. Снилось что-то спокойное: тряска в поезде, Тюмень и курсы, на которые мы должны были отправиться с утра.       Но утром…       Утром я не смог поднять головы от подушки. Меня мутило, словно на корабле, я скидывал одеяло, потому что было слишком жарко, но тут же накрывался снова, потому что было слишком холодно. Я не мог найти себе места, я метался по кровати, пытаясь уйти от самого себя, но, конечно, не мог.       Из ванной вышел умывшийся и свежий Петрович. Он как всегда по-доброму улыбнулся и приветливо воскликнул:       — Доброе утро, Валерий Сергеевич! Чего не встаете? Времени не так много, а ведь нам еще завтракать, да и путь неблизкий!       Звук его голоса резанул мне по ушам, словно перфоратор надоедливого соседа, и я пробормотал:       — Тише, умоляю, не ори…       Петрович обеспокоенно подошел ко мне, присел на краешек кровати и приложил ладонь к моей голове. Подержав ее секунд пять, он задумчиво поморгал и, кажется, остался недоволен.       — Позволите? — спросил он и, не дожидаясь моего ответа, припал к моему лбу губами. Наверное, в иной ситуации, я ушатал бы его с ноги, но сегодня я был слишком слаб, а тело страшно ломило, поэтому я даже не мог поднять руку, чтобы отодвинуть мастера от себя.       — Жар у Вас, Валерий Сергеевич. Грипп, наверное.       — Я вообще никогда не болею, — прохрипел я.       Петрович покачал головой.       — И на старуху бывает проруха. Лежите, не вставайте, я схожу до аптеки и обратно. Будем Вас на ноги ставить.       — Иди на курсы.       — Об этом не может быть речи. Я не могу бросить Вас одного.       Уходя, мастер накрыл меня своим одеялом и строго-настрого приказал не вставать и не раскрываться. Я изобразил подобие благодарной улыбки.       Петрович принес мне лекарства, куриный бульон из ресторана этажом ниже и бутылку водки. Увидев мой непонимающий взгляд, он пояснил:       — Это для растирания. Хотя можно и внутрь, если очень хочется. Знаете, Валерий Сергеевич, по юности я все воспаления лечил водкой. И ведь помогало! Однажды, правда, угодил в больницу с гнойной ангиной, но это уже другая история.       Петрович ухаживал за мною целый день, как мать ухаживает за больным младенцем, как Мичурин ухаживал за своими растениями. Откровенно говоря, в тот день и меня трудно было отличить от какого-нибудь овоща.       Не было бы счастья, да несчастье помогло. В тот день я осознал, что Петрович — удивительный человек. Несмотря на мою злость и агрессию, несмотря на все грубости, что я сказал ему за все время нашего знакомства, он не бросил меня в трудную минуту. Невероятно.       День выдался замечательным. Мне даже показалось, что болезнь начинала отступать. Но к вечеру температура поднялась вновь, почти полностью пропал голос, я хрипел, как старый пропитый бомж.       Вечер мы провели вместе. Петрович познакомил меня с таким явлением, как Лига Чемпионов. Это такой футбольный турнир, где соревнуются клубы из разных стран. Мы даже вместе болели. Правда, Петрович болел за какую-то команду, а я болел гриппом. Но было здорово.       Матч окончился. Мастер выключил телевизор и направился к двери.       — Куда ты? — просипел я.       — В номер. Администратор сказала, что он освободился и можно заселяться. Не буду Вас стеснять, отдыхайте.       Я не видел, но слышал, как он шуршит в коридоре, пытаясь нащупать в темноте свои тапки. Я терзался, колебался, но в итоге…       — Юра…       Голова мастера показалась из-за угла.       — Да, Валерий Сергеевич?       — Останься, пожалуйста…       Он непонимающе посмотрел на меня.       — Вы хотите?..       — Да. Пожалуйста, не уходи.       Безумие. Безумие. Это бред, это жар. Я не верил самому себе, я не верил, что: а) назвал его по имени; б) добровольно попросил его побыть со мной этой ночью.       Он сел у моей кровати и зажег ночник. Приятный полумрак располагал к теплому общению.       — Расскажи мне что-нибудь, — попросил я.       — Спите уж, Валерий Сергеевич.       — Я настаиваю.       — Ну… Я не мастер рассказов… Я больше по покраске мастер, знаете ли, — начал кокетничать Петрович, но, увидев выражение моего лица, поправился:       — Сорок шесть мне. Родился в…       Я широко раскрыл глаза.       — Сорок шесть?! Выглядишь старше.       — Особенно на твоем фоне, — усмехнулся мастер.       Я пропустил мимо ушей тот факт, что он обратился ко мне, к начальнику, на «ты». Я решил, что сегодня ему можно всё. Пусть хоть Кукуцаплем называет.       — Женат?       — Был, потом развелись.       Я колебался, не зная, стоит ли задавать вопрос, тревоживший душу уже несколько месяцев. И решился.       — А ты… Ты что, не из… «этих»?       Петрович громко расхохотался.       — Понял, — коротко ответил я. — А к чему тогда были все эти шутки и намеки?       — Не знаю, — пожал плечами мастер. — Скучно мне было. А тут ты: молодой, забавный, серьезного начальника из себя корчишь… Ну и ещё…       — Ещё красивый, — подсказал я, будучи очень скромным человеком.       — Я, конечно, хотел сказать не об этом, но пусть будет так, — согласился Петрович. — Вот и развлекался.       Я кивнул. Внутри боролись облегчение и обида. Стало легче от того факта, что в меня не влюблен мужик, который годится мне если не в отцы, то в дяди как минимум. Но душу царапала и легкая обида: чмо ты, Валера, даже мужик, годящийся в отцы, на тебя не запал. И это колебание меж двух противоположных полюсов было для меня внезапно и странно.       Петрович бубнил ещё что-то, но я уже проваливался в сон и толком ничего не слышал. Открыл глаза я лишь под утро. Электронные часы у кровати показывали половину пятого. Я хотел повернуться на другой бок, но меня не пустила рука Петровича, сжимавшая мою ладонь. Наверное, в жару и бреду я вновь начал метаться и говорить во сне, и Петрович таким образом хотел меня успокоить.       Я улыбнулся и не стал высвобождать руку. Сегодня можно всё. Через неделю мы вернемся на завод, и я вновь стану серьезным начальником. Я сделаю вид, что забыл всё, что было здесь, в этом далеком городе. Ну, а пока…       Пока нас с родным предприятием разделяют почти две тысячи километров. Пока я здесь, я могу позволить подчиненному держать меня за руку ночью. Пока я здесь, я буду улыбаться, чувствуя, как он поглаживает мою ладонь большим пальцем. Пока я здесь, я, пожалуй, счастлив.