Заводские хроники

      — Костя, я вновь с просьбой! — я влетаю в кабинет генерального директора, забыв поздороваться и с ним, и с секретаршей, сидевшей в холле.       Брат оторвал глаза от монитора, и в отражении на стекле его очков в тонкой металлической оправе я увидел яркие картинки, что могло означать лишь одно: Константин Анатольевич в данную минуту был занят вовсе не работой. Вероятнее всего, он выбирает себе тур на лето. Ничего, нашел время на туры — найдет время и на меня.       — Ну, во-первых, не Костя, а Константин Анатольевич, — сухо поправил меня он. — Не забывайте, Валерий Сергеевич, где мы с Вами находимся. Я неоднократно говорил о том, что на территории предприятия родственников для меня нет. Поэтому, будьте добры, соблюдайте субординацию. Во-вторых, просьбы лучше отправлять на электронную почту Марине.       — То, что я хотел бы поведать, в официальном письме не напишешь, — парировал я.       Константин Анатольевич закатил глаза.       — Что у тебя опять стряслось?       Мою трубу прорвало. Бурлящий поток мыслей, просьб и требований лился из моих уст, словно сказочный ручей.       — Ты знаешь, Костя, как я уважаю тебя и твое мнение. Ты опытный человек, отличный директор, с твоей квалифицированностью не поспорить. Ты авторитетен, уважаем, твой выбор трудно оспорить, но…       — Я польщен. Ближе к делу.       — Новый мастер! Черт возьми, его нужно срочно менять!       Директор резко встал и громко хлопнул ладонью по столу. Подскочил не только я, но и пластмассовая баночка с канцелярскими приборами. Костя был в бешенстве. Пожалуй, я никогда не видел его таким разъяренным. Карие глаза, всегда напоминавшие мне своим цветом крепкий черный чай, потемнели еще больше, губы превратились в тоненькую ниточку (они стали даже тоньше бровей-ниточек, которые рисовали себе некоторые модницы из бухгалтерии).       — А ху-ху не хо-хо?       — Ч-что, прости?       — Я перелопатил все личные дела лучших работников страны… Лично, повторяю, лично! Я обзвонил десятки людей от Калининграда до Владивостока… Я был готов пригнать за тем единственным лучшим мастером личный самолет в любую точку нашей Родины… И я нашел этот самородок! — Костя говорил размеренно, заменяя многоточия медленным выдохом, а восклицательные знаки — ударами ладони по столу. — Юрий Петрович Колесников, лучший в своем роде! Мастер высшей категории!       — Я не спорю, он отличный специалист, но…       — Узнав о том, кого мы нашли, директор немецкого филиала хотел перекупить его у нашего предприятия, Карл Томас лично звонил мне! И теперь… Когда Юрий Петрович… Работает у нас… Ты!.. Приходишь! И требуешь! Увольнения?! Да я нанял его по твоей просьбе!       — Возможно, то, что он делает, пришлось бы по душе нашим немецким братьям, но, на мой консервативный взгляд…       — Достаточно, — перебил меня Костя. — Валера, он работает здесь второй день. Нельзя делать выводы по неполным суткам. Знаешь правило ста дней? После ста дней работы президент страны отчитывается перед парламентом о том, что было им сделано. Давай договоримся так: ровно через три месяца и одну неделю я жду тебя в своем кабинете с подробным отчетом. И упаси тебя Боже подойти ко мне раньше, пусть даже спустя 99 дней!       — Это жестоко!       — А как иначе? С вами не жестоким не будешь, так вы на шею сядете, ножки свесите и поедете. Всё, свободен. До встречи через 98 дней.       Китайские пытки, средневековая инквизиция, женская диета — всё это детский лепет по сравнению с тем, что пришлось пережить мне за эти сто дней. Главный вывод, который я сделал: дьявол носит не «Prada». Дьявол носит синий рабочий комбинезон с названием концерна и зеленую майку со стершимся логотипом немецкого бренда спортивной одежды. Дьявол каждое утро приходит раньше всех, надевает новые рабочие перчатки и ждет у входа, чтобы с добрейшей улыбкой сказать: «Доброе утро, Валерий Сергеевич! Отличный костюм! Новый?».       Таких работников в моей жизни было предостаточно. Но Петрович — особый экземпляр. Никто из моих подчиненных не ходил за мной по пятам, не садился ежедневно напротив меня в столовой, не пытался накормить меня своими бутербродами каждый раз, когда я спускался в цех, и, самое главное, не отпускал идиотских шуточек, от которых я краснел до самых корней светлых волос.       В моей жизни было много рабочих, шутивших грубо, пошло и неуместно. До того, как получить повышение (да и вообще попасть в контору), в юности, я работал на стройке в суровом мужском коллективе. За эти месяцы я стал чемпионом мира по разбирательству в анекдотах про поручика Ржевского, Наташу Ростову, Вовочку, Рабиновича и прочих замечательных героев. Но никто из строителей никогда не намекал мне на соитие! Кроме, разумеется, Петровича, нового мастера. Впрочем, об этом позже.       Я поделился своими опасениями с Аней, коллегой из отдела, с которой в свое время имел некоторые связи. Аня фыркнула, назвала меня идиотом и параноиком. Но однажды я докажу всем им, что был прав. И на эту миссию у меня сто дней.       Это был двадцатый день моего эксперимента. Я сидел в кабинете и любовался своим любимым цехом окраски. Кабинет у меня был замечательный: в нем было три окна, два из которых выходили на улицу, а третье — в цех, впрочем, обычно его закрывали вертикальные жалюзи. Но с началом «ста дней Петровича» (такая вот аллюзия на «сто дней Наполеона», да) я решительно раскрыл их и частенько смотрел, что происходит внизу.       Я смотрел в окно, как тринадцатилетняя девочка из 2011 года. За окном Петрович и мои «синие» «аватары» о чем-то бурно дискутировали, судя по всему, о лежащих вокруг поддонах. По губам их можно было прочесть все многообразие русского мата. Ругались все, но не Петрович. Мастер махнул на рабочих рукой и потащил поддоны один. «Молодец», — мысленно одобрил я и спохватился: я не имею права хвалить его и искать в нем плюсы! Надо было срочно начинать мысленно ругать Петровича, за что я и принялся: «Выпендрёжник. Ну, ей-богу, выпендрёжник! Можно и скооперироваться с другими… А то ведь надорвётся…». Будем откровенны: ругать мастера у меня не получалось. Тревожный звоночек.       В пятидесятый день я, мало-помалу привыкший к загонам Петровича, спустился в цех. Необходимо было забрать документы и проверить, как рабочие готовятся к инвентаризации. Оказалось: никак. Я устроил бурный разнос, да, черт возьми, я рвал и метал. С раскаленными нервами я, раздав задания лично каждому, ушел за огромные пятиметровые полки, чтобы изображать там деятельность.       Я встал спиной к проходу, абстрагировавшись от всего, пересчитывая какую-то документацию. Мне просто захотелось спрятаться где-нибудь в темном углу, чтобы никто меня не нашел. Должность исполняющего обязанности начальника отдела, которую я занял к тому моменту, уже не казалась мне приятным развлечением.       — Валерий Сергеевич…       О Боже, нет, только не он, только не сейчас!       — Да, Юрий Петрович, — говорю сурово, не оборачиваясь, не поднимая головы.       — Вы не против, если мы займемся этим втроем?       Я остолбенел. Вопросы вроде «Что? What? Was? Quoi?» неумолимо вертелись в моей голове. Прозрачные намеки Петровича сегодня, кажется, вышли на новый уровень, и мне это категорически не нравилось. Не нравилось? Неправильное слово. Меня это чертовски пугало. А еще пятьдесят дней я не имею права подходить к Косте со своими просьбами и жалобами. А если речь идет об угрозе психологическому здоровью личности и открытом домогательстве?! Это же статья!       Видя мое замешательство, Петрович добродушно усмехнулся и милостиво уточнил:       — Вы приказали мне убраться в цехе. А цех большой, один не справлюсь. Можно мне еще двоих голубчиков припахать? Убираться втроем всяко веселее!       Я выдохнул. Аня права: я идиот.       — Да хоть вдесятером! — рявкнул я. — Неужели нельзя решить этот вопрос самостоятельно?       Петрович испуганно ретировался.       Весь оставшийся день я ходил пристыженным, словно побитый щенок. Мне было неловко, что я так грубо ответил ни в чем не виноватому Петровичу. Испуганное лицо мастера стояло у меня перед глазами, и я ничем не мог вынести его из своей головы. В конце концов, мною было принято решение принести подчиненному свои извинения в алкогольном эквиваленте. Но коньяк закончился, а водку я не пил из принципа (очень уж любил ее Савелий, бывший начальник). Оставалось лишь вино, и именно с ним я пошел в каморку, где обитал Петрович.       Я знал, что мастер еще здесь — стрелки часов показывали восемь вечера, а он всегда уходил позднее всех. Я постучался к Петровичу, но ответом мне была тишина. Я вошел в комнату и услышал плеск воды из импровизированной душевой — мастер мылся после тяжелого рабочего дня. Я хотел было оставить бутылку и уйти, но не успел: подчиненный, в чем мать родила, обмотанный по пояс полотенцем, вышел из ванной комнаты. — Валерий Сергеевич… — хрипло проговорил он, явно не ожидая меня здесь увидеть.       Я зажмурился. Молодой начальник, в строгом костюме, с бутылкой вина; обнаженный по пояс рабочий; оба они в узком помещении — кажется, я видел фильм, который начинается точно так же!       — Вы принесли вино?       — Д-да, — почему-то вдруг смущаясь, ответил я.       — Вокруг масло и свечи… Романтический вечер?       — Петрович, я не виноват, что твоя комната — склад топлива и запчастей.       Петрович захохотал.       — Расслабьтесь, Валерий Сергеевич. Шуточки у меня такие.       Но я напрягся ещё больше. Красный, как вареный рак, я, оставив вино и шепнув: "Приношу свои извинения", покинул каморку Петровича и более туда не возвращался.       Оставалось пережить ровно половину срока.       Каким-то чудом я выжил в оставшиеся полтора месяца. Наверное, секрет успеха был в том, что я старался как можно меньше контактировать с Петровичем после пятидесятого дня: перестал спускаться в цех, предпочитая отправить туда кого-нибудь из офисного планктона, перестал ходить обедать в столовую. Удивительно, но факт: с того момента, как мастер перестал попадаться мне на глаза, он перестал меня раздражать. И это прекрасно.       К сотому дню я подготовился основательно. Я явился на работу раньше других, невзначай хвастаясь новым костюмом, новыми часами и запонками. Да, Петрович, запомни меня таким! Я — тот, кто сделает последний день твоего пребывания на фирме незабываемым.       Ровно в час дня, после обеденного совещания, Константин Анатольевич пригласил меня в свой кабинет с подробным отчетом. Сияя, как майское солнышко, я пришел к нему, сжимая в руке папку с информацией о каждом дне, расписанном по минутам. Директор, разговаривающий в тот момент по телефону, жестом попросил меня присесть, а положив трубку, не дал мне сказать и начал разговор сам.       — Я долго размышлял, в чем же причина твоей неприязни к Юрию Петровичу, — начал брат, вращая в руках перьевую ручку.       — Я бы назвал ее тебе уже сто дней назад.       — Помедли. Причина в том, что вы не можете сработаться, сойтись характерами. Ведь так?       Я что-то промямлил себе под нос на тему того, что он сможет прочесть всю информацию в моем отчете. Костя мое бормотание проигнорировал.       — Во избежание подобных ситуаций в дальнейшем, мною было принято решение…       Давай, скажи эти заветные слова! Ну же, повторяй за мной: «Уволить Петровича! Уволить Петровича!».       — …мною было принято решение отправить вас обоих на курсы повышения квалификации в Тюмень. Не за что.       С грохотом упала из моих рук папка.