Нет худа без добра

9 октября Прим, потирая маленькие ладошки, бросает на меня жалостные взгляды, изо всех сил стараясь не расплакаться. Я обвожу взглядом хорошо знакомые стены в синюю полоску. Домик с черепичной крышей содрогается от бескрайнего отчаяния и полнейшей безысходности. Двенадцатилетний Рори, десятилетний Вик и шестилетняя Пози застыли в немом ожидании напротив меня. У Рори скулы свело от напряжения так, что челюсть дрожит, а Вик всё время трет кулаками глаза; даже шаловливая косолапая Пози присмирела и жмется к братьям с особой нежностью. Около трех часов назад их мать ушла в местный морг для опознания тела, которое рано утром доставили из Дистрикта-2. Поднимая глаза к потолку, застеленному пожелтевшей от времени плиткой, я прошу небо только об одном: «Пусть человеком, погибшим на рельсах, окажется не Гейл! Пусть это будет местный бродяга, которому посчастливилось украсть чужую сумку. Пусть лучше я окажусь брошенной, чем Гейл – мертвым…» – А не выпить ли нам чаю?– пытаясь разрядить обстановку спрашивает Прим. Все продолжают сидеть, не издав ни звука. Мертвое оцепенение мальчишек давит на мою психику ещё больше. – Китнисс, поможешь мне? – качаю головой в знак протеста. – Пози? – секунда, и шаркающие шаги начинают удаляться в сторону кухни. Прим – молодец. Хотя бы одной поможет. Поворачиваю голову в сторону окна и позволяю себе перестать жмуриться. Слишком светло, и даже капли дождя, прилипшие к стеклу, не унимают моего раздражения. Напротив соседского дома начинает различаться силуэт женщины, похожей на гигантскую летучую мышь. Согнувшись в три погибели, она ковыляет вдоль домов, натянув на голову черный капюшон. Плач Хейзел я начинаю слышать гораздо раньше Вика и Рори. Не потому что сижу к окну ближе их, не потому что мой слух острее, чем у остальных, а потому что чувствую её боль своим сердцем. Хейзел еще не зашла, а я уже знаю – надежды, что Гейл жив, нет. Видимо, небеса сквозь потолок не слышат… – Рори, – даю знак рукой, и мальчик уже бежит к дверям, ловя в объятия мать. Никак не могу вспомнить, плакала ли она, когда умер её муж. Наверное, да, просто ни я, ни Гейл не видели, оттого что это происходило ночами, в подушку, когда все дети уже спали, а соседи и помыслить о таком не могли. Сейчас другое. Говорят, по детям матери плачут сильнее, чем жены по мужьям, а может, второй раз смерть близкого человека дается труднее… – Китнисс! – она смотрит на меня так, словно я из мёртвых восстала. – Китнисс! – делает четыре шага по направлению ко мне и падает на колени, касаясь руками моих ног. – Прости меня, Китнисс. Я! Я во всем виновата! Я должна была встать на твою защиту, когтями выцарапать этому подонку глаза, а вместо этого совершила не меньшую подлость, чем он. Не сбывай постылого ‒ возьмет Бог милого. Он ведь за тобой ехал. Если бы не я, если бы не я… ‒ Мама, Гейл? ‒ Вик обнимает ее за плечи, пытаясь поднять. ‒ Паспорт, вещи, ‒ только сейчас я начинаю замечать в ее руке больших размеров коричневую спортивную сумку с красными вставками, ту самую, что была при нем на вокзале в день нашей последней встречи. ‒ Первая положительная группа крови, темные волосы… мой сероглазый мальчик. Врачи сказали, примерно, двадцать один-двадцать два года, ‒ сердце падает вниз, прожигая дыру во внутренних органах. ‒ Рост около 190 сантиметров. Его собирали по кусочкам. Мне духу не хватило взглянуть… ‒ Встаньте, Хейзел, ‒ глаза, словно ножом режут. ‒ Возьми. Возьми, ‒ морщинистая в синих жилках рука опускается в карман темного пальто и извлекает оттуда белый сверток. Приглядевшись, я понимаю, что это носовой платок, ставший хранилищем. Принимаю подарок и обмираю. На белоснежном кружеве виднеются две ярко-зеленых буквы: Г.Х. Гейл Хоторн. Их вышила Прим за две недели до его отъезда. У меня есть…был похожий с моими инициалами. Разворачиваю дрожащими руками, и… Узенькое золотое кольцо с крохотной крошкой изумруда падает на давно неметёный пол. Сколько же Гейл заплатил за него? В Двенадцатом ему бы понадобилось лет пять, чтобы накопить такие деньги. А там… Вот цена нашего с ним счастья ‒ кусок золота с камнем. В нём ‒ цена его жизни! ‒ Оставьте себе, ‒ говорю я не в силах даже прикоснуться к тоненькому переливающемуся на солнце ободку. ‒ Скоро зима, а Рори ещё недостаточно ловок в охоте, ‒ точнее совсем не ловок: ни чутья, ни смелости брата. ‒ Продадите и купите одежду для детей и дров на холода. Думаю, оно немало стоит, ‒ она не спорит, видимо, понимает, что мне железная гайка, одетая на палец Гейлом, была бы милее этой побрякушки. Её я бы хранила трепетнее, чем то, что куплено в дистрикте, забравшем жизнь у моего любимого. ‒ Но я бы хотела забрать платок. ‒ Бери что хочешь. ‒ Тогда, ‒ обвожу взглядом стены в последний раз и натыкаюсь на нужный предмет. Широкий охотничий нож с кожаной рукояткой. Перед глазами возникает немая сцена: Гейл учит меня метать ножи в ближайшее дерево, а я хитрю и постоянно промахиваюсь, потому что за каждый промах плачу поцелуем. Дюжина ножей подходит к концу, и Охотник уже готов назвать меня растяпой, но в самый последний момент я выхватываю его любимый кинжал из-за коричневого ремня и посылаю точно в цель… – Я бы хотела забрать вот это. *** – Выходит, ты все-таки меня осуждаешь? – спрашиваю я у отца, пришедшего навестить меня в комнатке для свиданий и печально вздыхающего у стены. До чего же часто он разглядывает пол под своими ногами, мои руки в отметинах от наручников и плохо побеленный потолок. Всё одаривает своим взглядом – всё, кроме моих глаз. – Нет, – отворачивается лицом к стене, скрещивая кисти рук за спиной, отчего мне вовсе не хочется ему верить. – Не осуждаю. Просто не всё могу понять, – втягивает голову в плечи и становится похожим на щуплого карлика, а не на могучего, сильного великана, коим казался мне в детстве. Чем же Кендра Мелларк так запугала его? – Мама, – осекается он, – мы с мамой решили, что Раю лучше уехать месяца на три-четыре из Дистрикта-12. – Конечно, от греха подальше. – Мы хотели взять ему путёвку на море в Дистрикт-4, все-таки там у него есть знакомые – твой друг, Финник Одэйр, и его невеста. Но он не захотел ехать в Четвертый. Понятно, Рай на дух не переносит тех, кто хоть в чем-то превосходит его, а у Финника карманы золотом набиты, чертова дюжина девиц, готовых в любой момент броситься ему на шею и в кровать да к тому же слава самого сексуального манекенщика Капитолия. – Он хочет в столицу. Может, там у него и правда всё сложится, и жизнь наладится, поэтому мама сегодня пыталась найти твою записную книжку… – Ты за этим пришел? – Нет! – Она во втором ящике письменного стола, на самом дне. Свяжитесь с моим агентом Эффи Бряк. Она подыщет для Рая подходящую квартиру подальше от центра. – Ясно, – голос становится совсем печальным. Видимо, мама рассчитывала на мой дом. Неловкая пауза длится секунд двадцать, затем он снова несмело начинает. – Делли пытается пробиться к тебе, но к арестантам пускают только близких родственников, а она тебе теперь вроде как никто. – Папа, почему ты ничего не делаешь? – не выдерживаю я. Он отмахивается: чего, мол? – Неужели ТЫ так сильно любишь эту девушку? – А ТЫ по-прежнему любишь Элизабет Стивенс? – Даже после того как она стала Эвердин, – не мигая он смотрит в мои глаза. – Теперь понимаю. Всё понимаю. – Свидание окончено, – громовой голос охранника отлетает от стен неприятным звоном. Я дотрагиваюсь до отца, чтобы обнять, но звучит новое. – Обниматься нельзя. – Удачи, сын. – Спасибо, что ты пришел. До встречи, папа, – отец скрывается за дверями комнатки, а я протягиваю руки для наручников. – Полковник Тред вызывает Вас к себе, – стальные браслеты вновь опоясывают мои руки. Знакомый кабинет, и вечно угрюмый начальник полиции, сосредоточенно глядящий в какую-то бумагу. – Добрый день. – Добрый, мистер Мелларк, – красноречивый взгляд падает на лицо охранника. - Сними наручники. – Что? – не верю своим ушам. – Почему? – Девушка забрала заявление, – стальные браслеты, звеня, падают на пол. Полковник морщится как от сильной головной боли. – Можете быть свободны. – И Вы ей позволили? – А я имею право её останавливать? Разберитесь с ложью, мистер Мелларк, своей и чужой. – Что Вы имеете в виду? – Пи-ит, – высокий, чересчур звонкий голос, в котором так и слышится мольба, заставляет меня оглянуться. Оборачиваюсь и натыкаюсь на осуждающий взгляд заплаканных васильковых глаз. Кажется, за неделю, что мы не виделись, она стала ещё тоньше и ещё прозрачней. Сегодня и в помине нет ни струящегося платья, ни небрежно накинутого на плечи синего пальто с оторочкой из меха, ни оливковых ботильонов на высокой шпильке. Я и не догадывался, что она носит брюки с обычными шерстяными свитерами и наспех стягивает волосы в небрежный пучок на затылке. – Если ты не хотел жениться, нужно было сказать мне прямо, а не устраивать весь этот цирк с изнасилованием. – Делли… – Не надо. Я давно догадывалась. Я нашла её портрет в твоей капитолийской квартире, во втором ящике – на самом дне. Все самые дорогие вещи ты всегда хранишь на дне второго ящика. Сначала не придала этому значения. Подумала, глупость. А теперь вижу, что зря. Вот почему ты не пускал меня на свои выставки. Там тоже всюду были её портреты! Забирай, – платиновое кольцо с россыпью бриллиантов и огромным топазом в центре опускается на стол рядом со мной. – Не нужно, оставь себе, – Делли любит побрякушки. – И оставлю. Не потому что жалко, а как напоминание, чтобы не попасться в ловушку вторично. Мне всегда казалось, что с Делли мы понимаем друг друга с полуслова. Подружились еще в детстве, затем стали учиться в одном классе. У её деда в центре города было вполне прибыльное кафе под названием «Аделина», а отец из мелкого чиновника превратился в заместителя мэра, и даже в последние года два стал метить на место мистера Андерси. Несколько месяцев назад я узнал, что он подворовывает из городского бюджета. Наверное, только благодаря этому его дочь закончила капитолийскую Академию искусств. Аделина Картрайт с детства мечтала играть на большой сцене и сниматься в кино, но лучший театр столицы ей своих дверей не открыл, а фильмы «для взрослых» не устраивали её, поэтому чуть больше двух месяцев назад Делли вернулась в Двенадцатый. Порою я сам не понимал, почему сделал ей предложение, может, потому что мать талдычила мне об этом каждый божий день или потому что я искренне надеялся на то, что эта девушка сможет заполнить пустоту в сердце, которая образовалась из-за Китнисс… – Знаешь, а я видела эту девчонку сегодня. Ту, на которую ты меня променял. Мышь серая – вот она кто. И я не верю, не верю в изнасилование. Никто не верит! Никто! Путь наверх начинается с низов, Пит. Жених уехал, и она использовала свой шанс, окрутив тебя. Только на чужом счастье своего не построишь. Она никогда не будет любить тебя так, как любила я. – Выйдите, мисс Картрайт, – не выдерживает Тред. – Иначе мне придется вызвать Вашего отца, – охранник силой выталкивает мою бывшую невесту из кабинета. – Идите, мистер Мелларк, и разберитесь с ней где-нибудь подальше от участка. Выбегаю на улицу и стремглав бросаюсь в сторону дома. С Делли поговорю потом: сейчас важно другое. Стучусь в соседский особняк, дергаю ручку и обнаруживаю старого пропойцу в кресле напротив телевизора. Страшная вонь режет глаза. Грязный пол с остатками еды запросто может стать причиной увечья кого угодно. По засаленным стенам бегают здоровенные тараканы. – Проснись, – тормошу старика за плечо, борясь с желанием облить его зеленой жижей из омерзительно пахнущей бутылки. – Проснись! – Какого черта? – храп прекращается через добрые минут пять после моего прихода. – Это ты, какого черта? Антисанитария не смущает? – А мне тут не булки печь и не больных выхаживать, – кряхтит он, – имею право. Что ты вообще делаешь на свободе? – Китнисс забрала заявление? – Твою ж мать! Вы совсем, что ли все охренели! В два прыжка мы одолеваем хорошо знакомое мне расстояние. Громовой голос Хеймитча, и побитая жизнью женщина открывает нам дверь. Заметив меня, она застывает, точно кролик перед удавом. – Китнисс дома? – с порога огорошивает Эбернети, возвращая миссис Эвердин к действительности. – Пару часов назад пришла от Хейзел. – А больше, значит, она никуда не заходила? – Не знаю, – пожимает плечами. – Как пришла, так заперлась у себя в комнате. Не выходит, не разговаривает, даже Прим не пускает. – Дура! Я тебе что говорил? – привычный жест ногой выбивает ещё одну дверь. На выцветшем ковре лежит широкий охотничий нож с кожаной рукояткой. Лицо, белое как мел, а от распростертых в разные стороны рук текут ярко-красные реки крови.