Нет худа без добра

Ночью того же дня – Оливия была твоей сестрой? – обращаюсь я к Эбернети, пока тот прикладывается губами к серебристой фляжке уже в пятый раз за последние несколько минут. – Кто тебе о ней сказал?– кашляет.– Отец? – давится так, что из носа и зловонно пахнущего рта с жёлтыми давно нечищеными зубами начинает литься коричневатая жидкость. – Нет. Тред, – вытаскиваю из кармана куртки платок, но заметив на нём голубоватые буквы, убираю его обратно и кидаю в небритую физиономию кухонным полотенцем, в которое Хеймитч смачно сморкается.– Что с ней случилось? – А начальник полиции у нас, оказывается, трепло, – начинает ржать полупьяным смехом мой сосед. – Сбавь голос, – не выдерживаю я. – Думаешь, помешаю? – отворачивается к окну и минуты три рассматривает оплакивающее чьи-то беды небо. – Я уж лет двадцать пять о ней ни с кем не говорил. – Так начни сегодня, – слишком тошно звенит пустота в этом маленьком, расползающемся на отдельные составляющие доме. Непомерно долго тянется время. Битый час несчастный докторишка в испачканном кровью халате не выходит из-за деревянной, сильно покосившейся двери. Когда он уже вынесет свой вердикт? – Никогда не пей сынок: алкоголь прескверным образом развязывает язык, ‒ старик делает ещё один глоток.‒ Все звали её Ливи, ‒ отодвигает фляжку подальше. – Она была хохотушкой. Когда мне исполнилось семнадцать, я выиграл четыре забега: на 100, 200, 1000 и 2000 метров, став абсолютным чемпионом города в беге на короткие и длинные дистанции. Меня пригласили в Капитолий для участия в соревнованиях между спортсменами всех двенадцати дистриктов. Победа и там труда не составила. Мне пророчили блестящую спортивную карьеру. Еще две золотые медали, деньги, текущие рекой, слава и народная любовь кружили вокруг меня комарьем в летнюю ночь ‒ я был опьянен собственным успехом. Ночной кутеж с новыми друзьями закончился тошнотворным похмельем – я опоздал на поезд. Следующий шёл только через три дня. Кое-как через мэра я связался с матерью, которая бесцветным голосом призналась мне, что Ливи послезавтра выходит замуж за моего приятеля Гая Одли. Я тогда не понял, зачем нужна такая спешка, ведь ещё два месяца назад моя восемнадцатилетняя сестра и во сне не помышляла о замужестве. Гай крутился около неё на протяжении всего последнего года, просил, умолял, ухаживал, даже угрожал, как выяснилось потом, уговаривая стать его женой. Оливия отшучивалась, прикрываясь учебой. Не найдя ничего лучшего, эта сволочь поймала ее в подворотне вечером и… Нашлись свидетели, они-то и заявили в полицию, суд должен был состояться через две недели, мать решила выдать её замуж куда быстрее. Я опоздал! Чую, что в ночь после свадьбы он изнасиловал мою сестру еще раз – этого она уже не смогла пережить. На завтра новоиспеченная Оливия Одли болталась на бельевой веревке, привязанной к люстре. – Его посадили? – Не успели. Директорский сынок, привыкший получать от жизни всё, что вздумается, и при этом страстно обожающий фехтование, спустя несколько часов после смерти Ливи наткнулся на одну из рапир, привезенных мною ему на подарок. – Сколько ты отсидел? – Два года. Потом заместитель министра спорта, Сенека Крейн, похлопотал за меня. – Мне надо было сделать также. – И испоганить себе жизнь? Сестру я все равно не вернул с того света. – Поэтому ты пьешь? – Нет, просто во фляжке на редкость приличный коньяк. Такой букет! – Причина только в этом? – Тебе всегда нужна причина? – Нет, просто ночь обещает быть длинной. ‒ Ну, тогда слушай сынок, ‒ он встает и, вливая новую порцию янтарной жидкости в рот, продолжает. – Перед тобой один из лучших тренеров Панема по легкой атлетике. ‒ Это мне известно. ‒ А еще самый большой подонок. ‒ Ты взрастил около двух десятков спортсменов, которые многого достигли в этой жизни. ‒ И еще большему числу сломал жизнь, отнимая здоровье на каждодневных тренировках в погоне за очередной медалью ему и наградой себе. После тюрьмы спорт стал для меня всем. Я не чувствовал ценности человеческой жизни, видел только цель и цену победы. Мне всего было мало. Только первые места, только золото. Я гонял их до полусмерти, а если малец оказывался недостаточно хорош по моим меркам, то я просто выбрасывал его на улицу. Таких было немного и, видимо, они родились под счастливой звездой, коль не попали ко мне в руки. Большинство моих воспитанников и читали-то по слогам: тренировки забирали всё время ‒ учиться им было некогда. На одного из них я возлагал особые надежды. Я заставил его забыть про сон. Марафонская дистанция. Он пришёл первым, поставив очередной рекорд, и упал, едва перешагнув финиш. У мальчишки было слабое сердце, которое просто не выдержало. Он умер у меня на руках, прямо там, где лежала синяя лента, и отдыхали более удачливые и медленные. Знаешь, что он напоследок сказал мне? «Это для тебя, папа!». Ему было семнадцать. Очередное золото и несколько сотен тысяч выигрыша получал я ‒ человек, что ради славы и всеобщего признания погубил собственного сына. Жена скончалась через неделю. Она даже перед смертью не захотела меня видеть. С тех пор я больше не тренирую. ‒ Финник рассказывал, что ты ушел из-за того, что отказался готовить к соревнованиям внука президента Сноу. – Дерьмовый оказался мальчишка, но это был только повод. – Сколько лет прошло с тех пор? ‒ Не знаю. Всё смешалось,‒ он снова отворачивается, а я начинаю думать, что, наверное, зря заставил его рассказать то, что он, должно быть, не рассказывал никому. А может, он наоборот давно хотел выговориться, а кроме бутылки собеседников не находилось. Возможно, он хотел показать мне, как злоба и ненависть разъедают даже самое доброе сердце... ‒ Однажды после очередной попойки я, ‒ продолжает рассказ своей жизни капитолийский тренер, ‒ поскользнулся на льду и, скорее всего, умер бы там, замерзнув словно собака, но девчонка по имени Китнисс Эвердин вытащила меня из сугроба и отвела к своей матери. Она меня спасла, а я нешибко был рад этому и всё думал: «Зачем? Почему дьявол не забрал мою душу в преисподнюю? Для чего эта дурочка вмешалась?». Я только теперь понял, почему выжил. Чтобы вернуть ей долг. Когда я её нашел, то даже не вспомнил, что эта та самая девушка, которая помогла мне. Просто Китнисс напомнила мне Ливи. Я обязательно должен помочь ей и я помогу. Она теперь, как дочь мне. ‒ Она не хочет жить. ‒ Захочет. Всё будет хорошо. Вот увидишь. Она начнет улыбаться и ещё отблагодарит меня за то, что я дважды вытащил её с того света. – Ладно, я загляну завтра утром, – лысый, пузатый доктор осторожно открывает бежевую дверь. – Меняйте бинты почаще и давайте лекарства. Скоро она очнется. – Спасибо, – пожимаю ему руку и незаметно сую в карман крупную купюру. – Прошу, пусть Ваш приход в этот дом останется между нами. – Конечно, – миссис Эвердин протирает фартуком глаза. – Сплетен и без того хватает. – Не беспокойтесь, мистер Мелларк, тайны хранить я умею. До свидания! – И вот чего ты добился? – набрасывается на Эбернети хозяйка дома, едва за местным «Эскулапом» закрывается дверь. – Зачем заставил её написать заявление, если преступник всё равно остался на свободе? Вы, – показывает она на меня, – Вы хотели сделать как лучше? Помочь? Знаете, что я слышу, когда иду по улице? Смех. Люди смеются мне вслед, они называют Китнисс потаскухой. Одни говорят, что она специально Вас соблазнила, а потом испугалась и выдала всё за изнасилование. Другие утверждают, что она захотела красивой жизни и решила таким образом вымогать у Вас деньги. ‒ Знал бы, кто распускает эти сплетни, убил бы сразу. ‒ Твоя бывшая невеста, – вставляет словечко Хеймитч. ‒ Делли, ‒ усмехаюсь я. ‒ А мне она казалась вполне хорошей девушкой. ‒ Выходит, хорошо, что не женился. ‒ Нет ничего страшнее брошенной женщины, упустившей обеспеченного жениха. Она так просто не смирится. ‒ Вы погубили обеих моих дочерей, ‒ плачет мисс Эвердин. ‒ Китнисс и на порог Вашей пекарни не ступит, а на другую работу её никто не возьмет. А знаете, что будет с Прим? Весь позор и вся грязь прилипнут и к ней. Вот чего Вы добились! – Я пообещал и сдержу слово, ‒ встаю со стула и делаю шаг вперёд. ‒ Я не оставлю Вашу дочь. Буду защищать её ото всех. Как только Китнисс станет моей женой, злые языки замолчат. Главное, чтобы она не сдавалась. ‒ Теперь, когда на Гейла надежды нет, ‒женщина поднимает на меня красные глаза от слёз, а я невольно вспоминаю отца, должно быть, в молодости она была невероятно красивой, ‒ это должно стать Вашей обязанностью! – Что с Хоторном? ‒ толкаю в бок Эбернети, едва хозяйка дома отворачивается. – А ты не знаешь?‒ протягивает фляжку мне, я закрываю сосуд и убираю подальше от трясущихся рук. ‒ Дело – дрянь. Мой человек нашёл его. – И? – теряю терпение. – Почему он не приедет? – Приехал уже. В жестяном гробу. Тело с документами на имя «Гейл Хоторн» вытащили в разобранном виде из-под колес местного паровоза. Группа крови и внешние данные вроде сошлись, мать сделала выводы, что это он. И всё вроде сходится, кроме одного: он взял билет до Двенадцатого, а нашли его спустя сутки на границе с Дистриктом-3. – Думаешь, вытолкнули? ‒ на душе становится как-то гадко. Никому бы не пожелал такой смерти, разве только Раю. – Что думаю, останется пока при мне. ‒ Мама, ‒ кричит Прим. ‒ Китнисс… *** ‒ Не сдавайся, Китнисс, ‒ шепчет Гейл, крепко сжимая мою руку. ‒ Борись. Я тебя не оставлю, ‒ улыбаюсь. Это так чудесно снова разговаривать и чувствовать Гейла, если бы не одно «но»: почему из уст моего жениха раздаётся голос Пита Мелларка? Тусклый свет ночника, который будто стесняясь своего разбитого абажура, рябит, гаснет и с трудом отбрасывает на стены мешковатые тени, впервые за несколько дней не раздражает моих глаз и вполне сносно помогает прийти в себя. Со стороны ног раздается чересчур довольный храп Лютика. Пинаю его пяткой: пусть отправляется на пол. Не помогает: кот потягивается, переваливается на другой бок и продолжает лежать на том же месте. Приподнимаюсь на подушках: сейчас я задам ему. Тянущая боль в предплечьях заставляет меня ойкнуть; потирая руки, я замечаю на них широкие давящие повязки из нескольких слоев марли. Я порезалась на охоте? ‒ Китнисс, ‒ Утенок, моя милая сестра Прим, наваливается на меня с дикими воплями. Светлая голова падает мне на грудь, а руки, словно две крепкие лианы, оборачиваются вокруг тела. Она плачет... ‒ Не оставляй нас, Китнисс. Не умирай, пожалуйста! Изнасилование, боль, мамин страх, предательство Хейзел, боль, участок, заявление, приход пекарского сына, смерть Гейла, боль, мольбы Хейзел, нож, участок, заявление, крики дочки заместителя мэра, заверения ведьмы Мелларк о том, что раз я выполнила свою часть сделки, то и она принесет деньги вечером, боль, нож, бесчувствие… Череда событий проносится в моём сознании с бешеной скоростью. Я не замечаю ночник, не вижу Прим, я чувствую только черноту и грязь. Она так и стоит перед моими глазами. ‒ Кто меня спас? ‒ спрашиваю я, обнимая худенькие сотрясающиеся от слёз плечики. ‒ Хеймитч Эбернети. Он как будто почувствовал и вызвал врача, но мы с мамой успели обработать раны. Доктор сказал, что кровопотеря не очень сильная, поэтому тебя не повезли в больницу, но осмотр будут делать каждый день. А еще сын Пекаря принес для тебя гранатовый сок и телятину. Доктор сказал, это нужно для восстановления организма. Представляешь, гранатовый сок! Ты должна отдыхать как можно больше. Не вставай. Я сейчас принесу тебе поесть. ‒ Не надо, ‒ опять они. Опять. Ненавижу их. Ненавижу!!! Пусть подавятся своим соком и мясом. Замаливают грехи, ошиваясь тут. ‒ Китнисс, ‒ Примроуз вновь прижимается ко мне. ‒ Пообещай, что ты больше такого не сделаешь. Ты же сильная, храбрая, я всегда на тебя равнялась. Не оставляй меня. Я без тебя не справлюсь. Поднимаю руку и, превозмогая боль, касаюсь белокурых волос. Бедный мой Утёнок. Действительно, как же она будет жить? Мама вновь замкнётся в себе, даже пособие будет получать некому. Гейла рядом нет, Прим одна не справится... Не справится без меня. Чувство вины медленно начинает разливаться по уголкам сознания, заставляя стыд поднять свою счастливую, но безобразную голову. Эгоизм медленно отползает к ночнику и, боясь, что разум догонит его и будет бить, закрывается руками и забивается в угол. Растворившись в собственной боли, я забыла о сестре, а о ней нужно было думать в первую очередь. Гейл бы меня осудил: семья ‒ самое главное. Ради нее стоит жить, за нее нужно бороться, даже, если всё остальное потеряно. Прим ‒ смысл моей жизни. ‒ Не сделаю. Обещаю. Я тебя не оставлю, ‒ Прим покрывает мое лицо поцелуями, попутно орошая его слезами. Потом поднимается, вновь желая накормить меня, но я не позволяю. ‒ Останься. Полежи рядом. Никого не хочу видеть. Примроуз укладывается со мной на одну кровать, обхватывая всеми четырьмя конечностями и напоминая крохотного спрута. Она все еще тяжело дышит, она все еще боится меня оставить. И я обещаю снова и снова, пока тяжелое дыхание не становится умиротворенным. ‒ Вы погубили обеих моих дочерей, ‒ доносится до меня мамины ругательства. Мама умеет кричать? ‒ Китнисс и на порог Вашей пекарни не ступит, а на другую работу её никто не возьмет. А знаете, что будет с Прим? Весь позор, вся грязь прилипнут и к ней. Вот чего Вы добились! – Я пообещал и сдержу слово, – обрывок фразы пекарского сынка заставляет меня сжать зубы. Какого черта он всё ещё здесь делает? ‒ Я не оставлю Вашу дочь. Буду защищать её ото всех. Как только Китнисс станет моей женой, злые языки замолчат. Главное, чтобы она не сдавалась. Выдыхаю. Прим прижимается начинает дрожать. Боль из рук странным образом перекочевывает в сердце, в котором для новых страданий больше нет места. Минута покоя рассыпается в прах. Моя жизнь кончена. Семья, дети ‒ ничего не нужно. Ничего не хочу. Пусть говорят, что хотят. Пусть болтают, пусть ядовитые языки сплетников хоть в трубочку свернутся от злобы. Не возьмут на работу? Толстые матери-матроны будут оберегать сыновей от меня, боясь, что я соблазню их. . И дочерей ко мне не подпустят, я ведь научу этих барышень плохому. Плевать. Буду охотиться! Разве они откажутся от мяса, ягод и грибов? Нет! Но... Прим… Что будет с ней? Ей придется бывать на людях, и люди непременно отыграются на ней. Мое бесчестье приклеится к ней намертво. «Выбирая старшую дочь в жёны, смотрят на родителей, младшую – на сестру», – слышала я не раз, стоя за прилавком пекарни. Люди любят развешивать ярлыки. Я лгунья и потаскуха. Прим станет сестрой потаскухи. Кто взглянет на такую девушку? Она может не выдержать. А если она бросит школу? Дети повторяют слова взрослых, сказанные по за глаза, и бывают куда более жестокими… Мою сестру может спасти только одно. – Прим, позови маму. – Мама, Китнисс проснулась, – кричит она в полуоткрытую дверь. Мама входит в комнату боязливо, нетвердыми ногами на носочках шагает по полу и бухается на кровать, закрыв лицо передником. Эбернети и младший Мелларк мнутся у двери до тех пор, пока я не делаю им знак головой. Хуже всего, что ни один из них даже взгляда не прячет. Ненависть на них достигает своего апогея. Я жалею о том, что ночник слишком далеко, иначе бы, разбила им хотя бы одну голову – Мисс Эвердин, – обращается ко мне тот, кого я считала порядочным человеком, и садится на ближайший стул, – наверное, мне и сотни лет не хватит, чтобы вымолить у Вас прощение за то, что я сделал… – Эй, солнышко, – зачем-то перебивает его старый пьяница. – Мать сказала, ты любишь чернослив. На кухне лежит два килограмма. Хочешь, принесу? – Я благодарен Вам за то, что Вы забрали заявление, – продолжает сидящий на стуле, бросая на Эбернети косые взгляды. – Но если Вы вновь решитесь его написать, я пойму. Вы многое перенесли за последнюю неделю, и если я что-то могу для Вас сделать, то… Без отрыва смотрю в его слишком чистые и слишком голубые глаза. Даже дослушивать не хочу. Как же он хорошо врёт на пару со своей матерью. Он такой же, как она, такой же, как его брат, которого он так старательно пытается прикрыть, делая вид, что помогает мне. Интересно, почему они не нашли другого козла отпущения? Боялись открыть семейную тайну? Идиотка! Зачем забрала заявление? Он еще хуже Рая. . Лгун! Обманщик! Лицемер! – Боишься прослыть нечестным человеком? – бросаю я ему. – Если бы дело касалось только меня, – на правой щеке дёргается мускул. – Не сдавайтесь, Китнисс. Живите. – Да какая уже разница? – вмешивается мама. – Было изнасилование или нет. Люди увидели другое: то, что вы стали любовниками. – Да бабы всё рано будут болтать и с поводом и без, – вновь встревает Хеймитч. – Китнисс, – Мелларк вновь произносит моё имя, и я чувствую, как меня передёргивает. – Без разницы, что говорят другие обо мне. Я не хочу, чтобы они трепали Ваше имя. – Какое благородство! – язвлю я. – Только на меня оно мало действует. Однако у меня есть сестра, и я должна подумать о ней. Ради Прим мне придется выйти за тебя замуж.