Нет худа без добра

16 октября Высокий брюнет с глазами, напоминающими зеркальную гладь озера ранним утром, неспешной походкой прогуливается вдоль начищенных до блеска железнодорожных путей. Правая рука молодого человека задорно подкидывает вверх черную сумку с коричневыми вставками, левая, согнутая в локте, то и дело касается затылка, а губы, сжатые в тонкую линию, перебрасывают из одного уголка в другой желтую соломинку. По его следам, отставая всего на пару сотен метров и каждую секунду наращивая и без того бешеную скорость, бренча и ухая, торопится тяжелый товарняк, лязгающий по рельсам дюжиной перегруженных вагонов. – Гейл! Гейл! – умоляю я. – Гейл, уходи. УХОДИ! СПАСАЙСЯ! – он не слышит: запоздалый крик тонет в протяжных гудках мчащегося вперед состава... Теплая, липкая кровь заливает моё лицо и руки, а тело Охотника, превращаясь в фарш, проходит между колесами каждого вагона. – Гейл! – в сотый раз кричу я и, делая ещё один шаг к путям, просыпаюсь на полу своей комнаты. – Опять? – Прим сидит около меня на коленях и в привычным жестом вытирает мой лоб мокрым полотенцем, а затем подаёт стакан воды, которая кажется горькой. Видимо, лекарство снова не растворилось. – Что на этот раз? – Всё то же, – опираюсь одной рукой на спинку кровати, а другой на плечо сестры, поднимаюсь с пола и ойкаю. Кошмары после неудачной попытки сведения счетов с жизнью стали сниться мне с завидной регулярностью. Первый пришел ко мне на следующую ночь после изнасилования, второй – вслед за известием о гибели Гейла, но тогда притупленные горем и болью они не казались такими реалистичными как теперь. Еще неделю назад я могла отличить сон от яви. Тогда я почти не помнила их, сегодня же могу описать даже малейшую деталь того ужаса, что увидела. Хуже всего то, что, не смотря на разнообразие сюжетов, исхода всего два: либо Гейл умирает, либо меня опять насилуют в тени аллеи разбитых фонарей. – Мы пытались тебя разбудить, – доносится до меня взволнованный голос мамы и, оглядываясь, я замечаю её бледное лицо и уставшие глаза в дверном проеме. – Ты билась в истерике, а потом оказалась на полу. – Что-то болит? – Прим присаживается на уголочек кровати и осторожно проводит щёткой по моим спутанным волосам. Теперь за старшую сестру она: моет, причёсывает, одевает и кормит меня. – Голова кружится? – Нет, – вру я, лишь бы не пить проклятый сок. Перестанет когда-нибудь и без него, хотя неприятная слабость в теле и быстрое утомление чести мне не делают. Быть обузой для двенадцатилетней сестры – самое отвратительное занятие, какое я только могла себе представить. – Эй, солнышко? – знакомый голос Эбернети заставляет меня прикрыть глаза от нового приступа злости. – Как дела сегодня? – Потрясающе, – язвлю я, потирая повязки на запястьях. Когда уже мама разрешит их снять? – Вот и ладненько, – вместе с лицом в проем двери просовывается и всё тело, на удивление чистое. Он даже побрился, переоделся в свежую одежду и надушился духами. Какая честь! – Одевайся! – приказывает он. – Хватит сидеть дома. Сегодня идём за платьем. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь выхватить взглядом хоть какой-то предмет потяжелее. Увы, в комнате остались только подушки да рамка с семейной фотографией: все остальное убрано из опасения за мою жизнь. – Я не пойду, – спокойно смотрю ему в глаза и втайне веселюсь, наблюдая разгорающуюся бурю в глубине серо-голубой радужки. – Что-то я не расслышал, солнышко, – дает мне время одуматься, но желваки на шее начинают воинственно надуваться. – Я. Никуда. Не пойду, – по слогам повторяю я и бросаю в его сторону мстительный взгляд. – Ты вообще что ли охренела?! – раненым зверем орёт он, теряя всякое терпение. – Мальчишка из-за тебя меня сегодня в пять утра поднял. –Хеймитч, – мама вырастает перед ним подобно грибу во время августовского ливня. – На улице холодно, и дождь идет, не переставая. Чего грязь месить? Может, моё сгодится? Я его бережно хранила. – Ты думаешь в платье дело? – рычит он, – Она скоро тут плесенью покроется и ходить разучится. Вы сюсюкаетесь с ней, как с грудной. – Мы даже, – сбавляет голос до шепота, но охотничьи инстинкты всё равно позволяют мне расслышать каждое слово, – на свадьбу с Гейлом платье не готовили. Думали потом, – зажимаю уши руками: Хеймитч и мама опять спорят. Наконец, она сдается. Слышу, как скрипит дверца шкафа. – Вот возьми. Это платье ей по фигуре, – бросаю беглый взгляд на мамины руки. Она аккуратно складывает в пакет мое серое школьное платье. – Прим, – крепко сжимаю руку сестры. – Прим, – мама издает тяжелый вздох, – хотя бы ты меня не расстраивай. – Китнисс, – отворачиваюсь. – Это всё-таки твоя свадьба, – сердце пронзает тупая боль. – Китнисс? – Утенок заставляет меня посмотреть на нее. – Делайте, что хотите, – пусть Прим идёт с ним. Пусть выберет то, что ей понравится, глядишь, лет через шесть-семь тратиться на новое не придётся. – Что-нибудь недорогое и неброское, – даёт мама последние советы, пока сестрёнка укрывает меня одеялом. – - Классическое, невычурное и с длинными рукавами. – Купим, что придется, – ворчит Эбернети, закрывая за собой дверь. Я опять остаюсь одна. Мама что-то делает на кухне, но каждые полчаса с обязательным обходом наведывается ко мне, спрашивает, как я себя чувствую, и пытается накормить куриным бульоном. Я отказываюсь, а она уходит ещё более печальная, чем раньше. Мне не жалко её. Мне не жалко даже себя. Завтра я выхожу замуж за Пита Мелларка. Я сделаю то, на чём она так долго настаивала. Хорошо, что с той памятной ночи он больше у нас не бывает, видимо, все новости узнает у этого захудалого докторишки, либо от старого пропойцы, навещающих меня ежедневно. Теперь, когда моя голова прояснилась, я часами пытаюсь разгадать его хитроумный план. Чего же лощенный капитолийский франт пытается добиться? Его брат далеко, все подозрения с него сняты, заявление забрано, а мать и невеста добились немалых успехов, облив меня и мою семью грязью в глазах жителей Дистрикта-12. Тогда зачем он настаивает на свадьбе? Почему бросил Делли? Это у меня нет выбора: я обязана думать о сестре. А он? Выбрав смерть, я не хотела, чтобы младший сын Пекаря нёс наказание за то, чего не совершал. Теперь он свободен. Я пожалела его. Он, видимо, проявляет ответную жалость, возвращая мне долг. Хотя, конечно, таким образом он ещё и страхует свою семью от позора, если вдруг мой язык захочет развязаться в самый неподходящий момент. Вот и всё, этот клубочек вполне можно считать распутанным, да только от меня постоянно ускользает одна-единственная вещь: зачем он изначально взял вину на себя. Защищал мерзавца-брата или есть другая, скрытая от меня причина? Вопросов – бесчисленное множество, слов «если бы» куда больше… Если бы Гейл не уехал, если бы я не ушла с работы так поздно, если бы мой жених остался жив… В последнее время эта мысль будоражит мою воспаленную психику двадцать четыре часа в сутки. А если сумку украли, и поезд зарезал другого человека? Куски мяса опознать сложно, и выводы были сделаны только по схожим характеристикам. Если Гейл жив? Но с момента объявления о его смерти прошло более двух недель… Разве не попытался бы он хоть как-то дать знать о себе? Звонком, письмом, телеграммой. Даже если бы был в участке или в больнице другого дистрикта, мэру Андерси наверняка бы сообщили. Однако нет ничего. Ни малейшего знака. Значит, Гейл лежит в железном гробу около могилы своего отца. – Китнисс, – радостное лицо сестры просовывается в проём двери. – Посмотри, что за чудо! – я накрываюсь одеялом, превращаясь в огромный тоскливый кокон. *** Двумя днями позже – Да. Согласен, – два простых слова заставляют меня вынырнуть из бездны отчаяния, прислушаться к речи ведущей и в тысячный раз возненавидеть хозяина сказанного. Когда он рядом, злость на него растет в геометрической прогрессии. Он слишком сильно напоминает Рая, вновь и вновь возвращая меня к мерзости той ночи… – А Вы, невеста?– дородная ярко-накрашенная женщина с накладными светлыми локонами в сиреневом платье снисходительно обращается ко мне, говоря нарочито громко. – Вы согласны, невеста? Во рту появляется отвратительная горечь, которая головокружительными темпами поднимается вверх по пищеводу из судорожно сжимающегося, уже двадцать восемь часов ничего не переваривающего желудка. Слова липнут к горлу; задыхаясь, я начинаю кашлять, кто-то подает мне стакан воды, и я осушаю его до дна жадными глотками. Становится немного легче ‒ регистраторша, натянуто улыбнувшись, повторяет злосчастный вопрос в третий раз: – Вы согласны взять в мужья мистера Мелларка? – в горле снова пересыхает. Хочу попросить новый стакан, оглядываюсь и замечаю плачущую маму и Прим, льнущую к её юбке. Развернувшись, натыкаюсь на взволнованный взгляд синих глаз и шепотом произношу: – Да, – мама перестает плакать, а парень, стоящий рядом расправляет ссутуленные плечи. В зеркале, стоящем напротив меня, я вижу его улыбку. Женщина продолжает что-то говорить, а я заостряю взгляд на отражающей поверхности в позолоченной раме, откуда на меня смотрит бледная исхудалая девушка, сжимающая кулаки. Землистого цвета щеки окончательно впали внутрь, отчего выпирающие скулы стали ещё более острыми, а под глазами образовались килограммовые мешки. Что ж, привыкай, Китнисс, с кошмарами шутки плохи. Перевожу взгляд правее: мой жених постоянно теребит черную бабочку на шее, видимо, ему неуютно стоять в костюме рядом со мной. Естественно, сшитый на заказ капитолийский пиджак и дешевое коричневое платье с белыми манжетами и накрахмаленным воротничком, в котором я так часто ходила на работу, вместе смотрятся плохо. Плевать: меня даже радует тот факт, что на фоне его чопорной изысканности, я выгляжу ещё большей нищенкой. Хеймитч всё утро орал и брызгал слюной, когда понял, что я не надену свадебный наряд, купленный вчера. А зачем людей смешить? Ради фарса на пятнадцать минут я и прическу делать не стала. Хватит того, что вымыла голову и разрешила маме заплести волосы в привычную косу на правый бок. На ногах школьные ботинки черного цвета: не собираюсь я по лужам в туфельках бегать, да и не для кого. Пусть катятся к черту парадный зал, банкет и гости с цветами. Маленькая комнатка местного ЗАГСа, где обычно молодожены ждут приглашения на церемонию, служит сегодняшним нашим пристанищем. Пора свадеб, несмотря на грязь и сумрак октября, сейчас в самом разгаре, поэтому Малларку и Эбернети пришлось здорово повозиться, чтобы в такие короткие сроки отыскать место в нескончаемом потоке брачующихся. – Но следует помнить, – продолжает женщина, сильно жестикулируя, а Пит зачем-то хватает меня за руку; я немедленно вырываю ладонь, но он упорствует и на этот раз вцепляется в мои пальцы мертвой хваткой, – что радость отцовства и материнства... – Пожалуйста, дальше, – умоляю я, и Мелларк делает знак ведущей. – Обменяйтесь кольцами в знак вашей взаимной любви и верности, – на белой внезапно поднесенной Прим вышитой серебряными нитками подушечке поблескивают два тонких ободка золота. Невольно я вспоминаю крохотную горошинку изумруда, сердце сжимается и заставляет лицо скривиться от дикой боли. Воспользовавшись секундным замешательством, Пит натягивает на мой палец меньшее из колец. Оно давит, сковывает и заставляет неметь всю руку. – Теперь Вы, невеста, – теряет терпение регистраторша. Делаю движение к подушечке, но неловкие пальцы выпускают блестящую побрякушку. Золотой обруч моей неволи падает вниз, встаёт на ребро и, подобно колесу, делает несколько зигзагообразных оборотов по полу. – Всё в порядке. Всё в порядке, – сообщает жених, остановив украшение носком лакированного ботинка. Поднимает кольцо, сдувает пылинки и надевает его сам. – Скрепите ваш союз поцелуем, – голос ведущей начинает раздражать. Закатываю глаза, борясь с желанием устроить истерику, но Пит оказывается быстрее. – Дальше. – В таком случае распишитесь здесь, мистер Мелларк, – подставляет регистрационную книгу. – Теперь Вы, миссис Мелларк, – как от удара грома вздрагиваю при упоминании новой фамилии и, расчёркивая ручку, ставлю закорючку, похожую на крест. – Теперь свидетели, – мама и главный Пекарь ставят свои подписи, еще минута, и розовая бумажка оказывается в руках у моего … мужа. – Будь счастлива, девочка, – дрожащий голос свёкра звучит, как пощечина. Большой букет белых роз, будто по мановению волшебной палочки, оказывается в моих руках. Бутоны свежие, большие и красивые, на стеблях нет ни одного шипа, но ощущая их аромат, я ненавижу розы всего мира. Мама целует меня в щёку, но к новоиспечённому зятю даже подойти не решается. Прим пожимает руку Питу и крепко обнимает мои плечи. Хеймитч наблюдает за разыгрывающимся спектаклем со стороны. Радуюсь тому, что на регистрацию не пришла эта ведьма Мелларк. Может, небеса надо мною сжалятся, и я никогда её не увижу. – Пора ехать, – говорит мой фиктивный муж, а я вырываю пальцы из его горячей ладони. От такого долгого прикосновения кожа пылает, словно обожженная. Пусть лучше не трогает – не пачкает и не пачкается. – Машина у входа, – холодно констатирует он. – Надень. На улице ветрено, – мама накидывает пальто мне на плечи и пытается обнять, но я отстраняюсь. – Ладно, – встревает Хеймитч. – Не на год. Ты и Примроуз сегодня же переедете. Сейчас займусь вещами. – Прим, – кричу я сестре и машу ей рукой. – Приди ко мне завтра, – Утенок кивает головой в знак согласия и смахивает слезы. – Пойдёмте. По дороге мы будем проезжать их дом. Следую за спиной новоиспеченного "мужа" и сажусь в белую машину, украшенную живыми лилиями. Дверь захлопывается, шофёр давит на газ, и автомобиль трогается с места. Глядя в окно на подернутые серой дымкой пейзажи, я тереблю царапающее кожу кольцо. Хочется снять его прямо здесь и бросить на пол, а лучше на улицу, но рядом сидящий муж не сводит с меня внимательных глаз, и мне почему-то становится стыдно. Оставляю кольцо до дома и решаю сосредоточиться на «приятной» поездке. Последний раз я каталась на машине двенадцать лет назад – в день Рождения Прим, тогда из больницы мы добирались на такси. Было весело, хотя мама и боялась, что меня укачает. – Вот этот дом, – Мелларк нарушает гнетущую тишину и заставляет меня посмотреть в сторону центра города. Розоватый домик с треугольной крышей стоит немного в отдалении от других, рядом с ним возвышается гибкая береза. «Кукольный», ‒ проносится в сознании, но я не позволяю этой мысли развиться. Лишь бы маме и Прим там было уютно. К школе близко, а когда Утенок подрастет и начнёт работать, ей не придется ходить домой по тёмным улицам. Пусть так. Пусть так и случится. Пусть Примроуз будет счастливей меня.– Остановите здесь, – говорит Мелларк, и машина медленно тормозит. Кажется, приехали. Вот и «Деревня Победителей». Конечно, каждый житель Двенадцатого по меньшей мере раз в своей жизни доходил до самого элитного района города хотя бы из интереса, но большая часть, к которой отношусь и я, видели его только издали. Территория ограждена высоким забором, а вход происходит через витые железные ворота. Направо и налево от них расходится дюжина двухэтажных особняков с собственным садом, беседкой и качелями, которые вместо привычного восторга приводят меня в уныние. Ну, и какой же из них станет моей золотой клеткой? Поднимаю взгляд и, внимательно всмотревшись в представленные экспонаты, выхожу из машины. Пит протягивает мне руку, но видя, что я не проявляю к ней должного внимания, отворачивается. Сердце пропускает удар: я понимаю, куда нужно идти. Дом, напоминающий гигантскую божью коровку без черных пятен, выделяется среди остальных внешней отделкой из красного кирпича и вымощенной дорожкой из серого камня. Задрав голову вверх, начинаю считать окна ‒ на каждом этаже по восемь. Сколько же тогда там комнат? – Зайдите в дом, Китнисс. Не стойте на холоде, – говорит Мелларк, пытаясь перекричать ветер, распахивающий полы моего незастёгнутого пальто. Ступая по каменной дорожке, считаю шаги: один, два, три, десять, четырнадцать, пятнадцать. Целых пятнадцать шагов до двери. Берусь за ручку и оказываюсь внутри. Речной перламутр стен начинает резать глаза, я нагибаюсь, делая вид, что расшнуровываю ботинки. ‒ Декор первого этажа выполнен в пастельных тонах, ‒ объясняет хозяин дома, – но второй этаж наполнен красками. Думаю, он понравится Вам больше. ‒ заставляю себя разогнуться и натыкаюсь на несколько пейзажей Двенадцатого: зимний лес, центральная площадь у главного Дворца, пекарня и трудящиеся в ней работники… ‒ Давайте, я покажу Вам дом. Начнём с кухни. Кухня здесь большая и светлая, у коричневого гарнитура, придвинутого к широкой стене, резные дверцы, стол для готовки застелен желтой клеенчатой скатертью с синими васильками. Все горизонтальные поверхности заставлены различными приборами для кулинарии. Видимо, младший Мелларк старательно навёрстывает потерянные за рисованием пекарские навыки. Переходя от приспособления к приспособлению, он постоянно что-то рассказывает и объясняет, но слушаю я плохо, хотя и старательно перевожу взгляд от одной штуковины на другую. Внезапно одна миска, наполненная приподнявшимся тестом, привлекает мое внимание. ‒ Зачем это? ‒ Я несколько лет прожил в Капитолии, ‒ он почему-то краснеет, ‒ и не знаю, сохранилась ли эта традиция теперь, но мне запомнилось, что когда женился один из работников пекарни, то они вместе с женой в день свадьбы пекли хлеб, ‒ отворачиваюсь: глаза начинает жечь. Этот обычай выполняется и сегодня ‒ Хейзел часто причитала по поводу того, что ни я, ни Гейл не умеем печь. ‒ Не наш случай, ‒ грубо отрезаю я. ‒ Понятно, ‒ сухо соглашается он и убирает миску в холодильник. ‒ Значит, испеку к утру свежую буханку. ‒ Послушайте, Китнисс, ‒ делает шаг навстречу, ‒ я знаю, Вы не о такой свадьбе мечтали, но раз уж она состоялась, я не хочу, чтобы наш брак напоминал ад. ‒ Фиктивный брак, ‒ поправляю я.‒ Через год-другой я освобожу тебя от своего общества. ‒ Пусть так. Но я бы хотел, чтобы Вы постарались привыкнуть к этому дому и не чувствовали себя здесь узницей. Ваши родные могут приходить, когда захотят. Вы здесь хозяйка. Поднимемся на второй этаж, я покажу Вам спальню. ‒ Спальню? ‒ отшатываясь, начинаю осознавать, что мы совершенно одни в его доме. Больше нет никого, а Прим придёт только завтра, и эта опасная близость человека, похожего на моего насильника, рождает в сердце знакомое чувство паники. К ненависти и злобе примешивается животный страх. Ладони и грудь покрываются холодным потом, во рту появляется знакомая горечь, а ноги прогибаются и начинают дрожать. Я не переживу, если это повторится снова. Если на правах мужа, он потребует… ‒ Вашу спальню, ‒ Мелларк меняется в лице и отходит назад, создавая приличную дистанцию между нами. ‒ Я не причиню Вам вреда. После всего случившегося в обещание верится с трудом – меня по-прежнему колотит. Воздуха не хватает, а проклятое кольцо жжет безымянный палец. Снимаю его и кладу на краешек столешницы. – Оно мне не нужно, – говорю я, но он даже бровью не поводит. – Кольцо Вам пригодится, – не реагирую, поэтому ему приходится убрать украшение в карман. – Положу во второй в ящик стола. Ваши вещи приедут с минуты на минуту, – протяжная мелодия звонка-колокольчика подтверждает сказанное. Бегу к дверям, и уже через мгновение у порога появляются большой чемодан и несколько перевязанных бечёвкой коробок. ‒ Давайте, я отнесу его в Вашу комнату. Думаю, Вам подойдет центральная, у нее есть балкон, с которого открывается неплохой вид на лес, – хватается за чемодан. Беру одну из коробок и понимаю, что там лежит фарфоровый чайник, значит, в другой – блюдца и чашки. Мама силой заставила меня потратить половину первой зарплаты, заработанной в пекарне, на приобретение чайного сервиза: белого с розовыми, синими и золотыми завитками. В третьей коробке лежат вышитые полотенца и салфетки, в четвертой – кипы белоснежного постельного белья. Но почему всё мое приданное растолкали по коробкам? Где, где он? ‒ Где сундук? ‒ кричу я, обернувшись к Мелларку, чувствуя солоноватый вкус слёз на губах. ‒ Что? О чем Вы говорите? Я не понимаю, ‒ он подходит ко мне, но я отступаю. ‒ Вы забрали жизнь, мечты, нож. Теперь и его хотите отобрать. Где мой сундук? Почему всё здесь, кроме него, ‒ пустота и злость начинают кружить мою голову в водовороте бесконечной боли. ‒ Где мой сундук? ‒ кричу я, топая ногами. Отдай мне его! ‒ Я не знаю. Вещи собирала твоя мать. Я ничего не видел, ‒ пекарский сын бледнеет и прижимает меня к себе. Я отбиваюсь, колотя его по спине. Мне даже плевать на то, что он вдруг начал называть меня на ты. Мне нужен мой сундук. ‒ Сундук, ‒ шепчу я. Слабость в ногах усиливается, и знакомая темнота избавляет меня от страданий.