Нет худа без добра

«Пятый, шестой, седьмой», – с мрачным остервенением считаю я шаги, приближающие мой рассудок к окончательному безумию. Леденящий ужас сковывает сердце, наполняет лёгкие болью, наливает низ живота свинцовой тяжестью. Вдавливаю тело в матрас, притворяясь спящей. Может быть, если он решит, что я сплю, то не станет трогать? Просто прикинусь спящей, а лучше мёртвой, как некоторые зверьки во время охоты. Мёртвой, мёртвой, мёртвой… Рассудок вгрызается в последнее слово с немой безысходностью, не собираясь выпускать его из своих цепких крючковатых пальцев. Решение приходит незамедлительно. Простое и ясное как день. Лучше умереть, чем снова пройти через это. Путей к отступлению нет, кроме… Кроме окна, а между тем трещит предпоследняя ступенька лестницы. Вытряхиваю себя из кровати, плюхаясь на холодный пол, и даю дёру. – Подойдёшь ближе, и я выпрыгну в окно, – обещает мой голос, пока глаза с опаской исследуют темноту, которая по какой-то причине не выдаёт очертаний Пита. Шаги стихают. Растворяются. Пропадают…Ушёл или почудилось? Было или не было? Не знаю, не могу понять. Всё смешалось… Опускаюсь на студёный пол, прижимая босые пятки к стене. Пит приходил – я не сумасшедшая. Мне такое выдумать не под силу! Не померещилось. Не сплю. Но куда он тогда подевался? Испугался и ушёл? Несомненно. Или совесть проснулась? Пожалел меня. Только ради этого и привёз в горы. Знал, что тут не будет дверей. Знал, что мы будем одни в доме, поэтому не стал селиться в самом пансионате. Решил-таки получить своё. Провожу озябшей рукой по лицу, стирая что-то липкое. Слёзы? Кровь? Наваждение? Схватившись за спинку стула, заставляю себя подняться. Неслабая. Несломленная. Живая. Натягиваю вчерашние свитер и брюки. Больше я в кровать не лягу. На ощупь дохожу до последней ступеньки и усаживаюсь на неё, обхватив руками перила. Пит спит внизу, укрывшись полосатым пледом. Неужели не просыпался? Неужели мне приснился очередной кошмар? Я не должна спать. Больше не должна. Не здесь. Минуты передвигаются со скоростью улитки. Каждая длиною в вечность. Глаза закрываются сами собой, и несколько раз я ловлю себя на том, что начинаю клевать носом. Ну, уж нет! Ужасов хватило сполна. Защипываю кожу на подбородке. Теперь я на чеку, а Пит под «прицелом». Увидеть бы рассвет. Гейл любил встречать зарю. На охоту мы выдвигались ранним утром. Он держал соломинку в зубах, а первые лучи солнца добавляли красивому лицу особенную мягкость. Ох, Гейл… – Китнисс, – звучит в паре метров от уха встревоженный голос. – Китнисс, проснись, – подёргиваю плечами, делаю глубокий вдох и открываю глаза. Задремала… Пит стоит на пятой ступеньке, а в небесно-голубых глазах плещется какое-то нездоровое беспокойство. – Что с тобой? Кошмар приснился? Я сама не знаю, что случилось, чувствую только, как ноет тело, и стонет душа. Шаги, страх, окно… Нижний этаж освещает тусклая лампа. За окном темно: видимо, зевающее утро до сих пор переругивается с бодрой, не собирающейся сдавать свои позиции ночью. – Ничего. Ничего не случилось, – говорю я, стараясь не смотреть на мужа. – Всё хорошо. Всё по-прежнему, – повторяю я, как мантру, скорее, для себя, чем для него. – Ты спокойно спала? Я не слышал криков, поэтому сделал вывод, что… – Нормально. – Давно сидишь на лестнице? – Часа два, наверное. Проснулась, но не захотела тебя будить, поэтому решила подождать тут, но задремала. Который час? – Почти девять, – в голосе Пита столько подозрения, словно он с преступницей разговаривает. Не верит! Естественно. Человек перестает верить другим, когда сам лжёт без передышки. – Ты когда проснулся? – Только что – увидел тебя, решил разбудить. – Обычно ты встаёшь раньше. – Вчера был насыщенный день. Я думал, ты проспишь до обеда. – Я тоже, – расправляю плечи, предпринимая попытку встать, но онемевшие мышцы тянут вниз – приходится вернуться в исходное положение. – Помочь? – предлагает он, и количество ступенек между нами сокращается до трёх. – Стой, где стоишь, – вскрикиваю я, вытягивая вперёд левую руку и создавая невидимый барьер. – Не приближайся! – Ладно, – вздыхает он. – Что-то болит? – Ничего. Хотя, – провожу рукой по лбу. – Голова и желудок немного. – Спрошу каких-нибудь лекарств у миссис Монтгомери. – Не надо, – пробую подняться ещё раз. – Поем, отлежусь и почувствую себя лучше, – ковыляя, спускаюсь по лестнице, держась за перила. Неприятный писк, раздавшийся около дверей, заставляет мышцы напрячься. – Завтрак, – объясняет Пит, поворачивая ключ в замке. На пороге стоит металлический поднос с цветными коробочками, в середине которого позвякивает глиняной крышкой пузатый кофейник. Через несколько секунд поднос опускается на овальный журнальный столик, а я, присев на краешек дивана, снимаю с баночек крышки. Хрустящие тосты, вчерашнее варенье, шесть варёных яиц, сыр, масло и жареный бекон мгновенно наполняют наши желудки. – Какао? – спрашиваю я, разливая по чашкам коричневый напиток со сладковатым запахом. – Нет. Шоколад. – Вкусно, – заедаю приятную на вкус жидкость куском тоста с джемом. – Когда пойдём в горы? – Ты можешь идти хоть сейчас. Я полежу. – Хочешь, останусь с тобой? – Не стоит, – мгновенно ощетиниваюсь я. – Мне медбратья ни к чему. Ты ведь сюда не за одними развлечениями приехал? Природа – загляденье! С десяток картин можешь нарисовать, а завтра попробуем подняться на ближайший холм. – Вообще-то на завтра у нас другие планы, – поясняет мой "муж", гипнотизируя меня взглядом. – Да? – возмущённо говорю я. – Не хочешь рассказать? – Увидишь утром, – сияет он, как начищенное зеркало. – А что, уже середина октября, и мы отмечаем годовщину свадьбы? – Нет. Завтра просто среда. – Отлично. Тогда ты иди, а я останусь тут. – Перед обедом загляну. Принести тебе что-нибудь? Книгу, бульон, чай? – Не нужно. Посмотрю телевизор. – Может, всё-таки… – Иди, – начинаю злиться я. – У меня нет температуры, но настроение портится быстро, – включаю телевизор, прижимаясь к подлокотнику, пока Пит надевает куртку. – Ох, Бен, ты был таким глупым, – восклицает миниатюрная шатенка со светло-серыми глазами. – Ты не лучше, Сара, – отвечает долговязый брюнет, прижимая девушку к груди, – но мы наверстаем упущенное. «Повезло, – проносится в голове шальная мысль, – увижу, чем закончится «Жизнь и странствия Бенджамина Уозлика». *** Глаза у Пита ясные, внимательные и спокойные. Он, без малого, минут тридцать старательно щёлкает пультом, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь маломальскую комедию, но каналы как будто сговорились. Все как один показывают политические передачи. Естественно, выборы президента – это вам не в бирюльки играть. – Отдохнула? – спрашивает он, не отрываясь от экрана. – Отдохнула. Хочешь подняться в горы? – Вообще-то нет. – Серьёзно? – удивляюсь я, подсовывая под поясницу одну из цветных расшитых подушек. Целое утро потратил на демагогию о снежных холмах, а теперь сдулся. – Умеешь? – вдруг говорит он, нагибаясь к своей спортивной сумке и вынимая оттуда небольшую деревянную коробочку, усыпанную коричнево-жёлтыми квадратиками. – Шахматы? – Нет, шашки, – Пит вываливает на кофейный стол бело-чёрные керамические фигурки. – Погода не радует. Как бы метель не разыгралась. Опасно будет даже в лес выйти, – перевожу взгляд на окно. Солнце светит ярко, небо чистое, за час ни одной снежинки на землю не упало, да и ветра нет. И чего шумит? – Сыграй с мистером Монтгомери. – Можно и с ним. После ужина. За кого будешь болеть? – Конечно же, за хозяина гостиницы, – язвлю я. – Неудивительно, – смеётся Мелларк, – ты ведь знаешь, что твой муж обыграет любого в два счёта. – Не хвастайся! – Ну, так что? – не унимается Пит, расставляя шашки. – Сыграем? Правила просты: белые ходят первыми. Обычная шашка идёт вперёд по диагонали, дойдя до конца поля, она превращается в дамку и имеет право ходить, как вперёд, так и назад на неограниченное количество клеток. – Мама учила в детстве. Представляю примерно, – подвигаюсь поближе к шашечной доске. – Предлагаю играть на щелбаны. – Обычно с девушками я играю на поцелуи. – Ага, – кашляю от смеха, подавившись слюной. Исследую глазами лицо напротив: даже не улыбнулся. В душе закипает злость. – Совсем обнаглел? – Нисколько, – серьезным тоном отвечает он. – Сыграешь дома с Персиком, – спинываю левой пяткой добрую половину белых шашек, – или с Хеймитчем. – Похоже, первую партию ты продула, – оглашает Пит "приговор" и тут же приводит его в исполнение, набрасываясь жадными губами на мой рот. В лёгких разом заканчивается весь кислород, а к горлу подкатывает тошнота. Поцелуй кажется мерзким и горьким, как дёготь – Прекрати немедленно, – кричу я, отпихивая Мелларка. – Повторишь подобное, и я разобью о твою башку настольную лампу, – вытираю губы, с трудом сдерживая отдающие кислотой позывы. – До каких пор это будет продолжаться, Китнисс? – Продолжаться что? – встаю с дивана, отходя в дальний угол комнаты. – Я пытался быть добрым и ласковым. Дарил подарки. Коза, шуба, памятник, платья, дом для мамы и Прим, – голос звучит тихо, но взгляд сверлит не хуже дрели. – У всего есть своя цена. Как долго ты будешь держать меня на голодном пайке? – Ты обещал, – пищу я, зная, что должна бежать, но страх припечатывает ноги к полу похлеще гвоздей, – что не тронешь меня. Обещал в вечер после свадьбы. – Обещал, – произносит Пит тяжело и глухо, – но я слишком слаб, и слишком сильно люблю тебя. Четыре месяца – немалый срок, – не успеваю вскрикнуть, как оказываюсь в кольце его сильных рук. Пальцы загибают край свитера и расстёгивают ремень на брюках, губы жадно впиваются в шею, а я…я чувствую новый прилив отвращения к себе, к нему, ко всему на свете. На мгновение он отстраняется, и я успеваю заметить, что небесная синева глаз смешалась с болотной грязью, а сметанно-белая кожа пожелтела. Меня по-прежнему обнимает Мелларк, но уже не Пит, а Рай. Крик раздаётся слишком поздно. Крик, смешивающийся с писком нажатого звонка. Дёргаюсь, падаю с дивана и просыпаюсь… Намокшие волосы прилипли ко лбу, ладони трясутся, в горле пересыхает, а по щекам течёт новый нескончаемый водопад слёз. – У Вас всё в порядке? – интересуется заботливый голос с улицы. Поднимаюсь с пола и, схватившись за сердце, хромаю к порогу. – Живая, – произношу я, отворяя дверь. Предо мной стоит слегка взволнованная Рута, сжимающая в руках поднос. – Ваш муж сказал, что с утра Вам нездоровится, и болит желудок. Принесла бульон и специальный чай на травах. Снимает спазм. Хотела оставить как утром, но услышала крик. – Неудачно повернулась и упала во сне на пол, – вру я, разглядывая свои босые ступни. – Ногу схватила судорога. Вообще не переношу боль. Впадаю в панику даже, когда палец порежу. – Ясно, – сочувствует женщина. – Поешьте бульон. Позвать мистера Мелларка? Он, кажется, недалеко. – Не стоит его тревожить, – забираю поднос. – До свидания, – прикрываю дверь ногой и ставлю еду на злополучный столик. Нужно успокоиться. Прийти в себя. Сон. Просто сон. Тысячный. Миллионный. Слишком реальный. Как в день приезда Эффи. Сажусь на диван, стирая остатки влажных следов со щёк пальцами. Что делать? Что делать? Ещё одну ночь в этом аду я не перенесу. Поднимаю глаза. Солнце высоко. Небо чистое и без единого облачка. Часы показывают полдень. Скоро вернётся Пит, и что будет? Я здесь не останусь. Ни на минуту. Замечаю красного цвета такси и вчерашнего шофёра, достающего с заднего сидения два огромных пакета с продуктами, которые бодро подхватывает Цеп и несёт в сторону дома. Решение приходит незамедлительно. Бежать. Бежать домой в Дистрикт-12. К Прим и маме. Туда, где есть дверь, закрывающаяся на ключ. – Вы Марк? – спрашиваю я, на бегу застёгивая полы белоснежной шубы. – Допустим, – хмуро отвечает мужчина, смеряя меня подозрительным взглядом. – Отвезите меня на станцию! Как можно скорее. Лучше прямо сейчас. – Поссорились со своим пареньком? – Это Вас не касается, – грубо отрезаю я. – Просто довезите до станции? – Мне не нужны проблемы, – сухо замечает он. – Если Вы… – У Вас их и не будет. – Садитесь, – показывает взглядом на переднее сиденье. – Спасибо, – присаживаюсь, захлопывая дверь. Минут пять мы едем молча, и поездка кажется вполне приятной, пока я не замечаю на себе слишком заинтересованный взгляд водителя. – У хорошенькой мисс симпатичная шубка, – усмехается мужчина, показывая свои жёлтые кривоватые зубы. – Миссис, – поправляю я. – Я замужем. – Ну, да, – новая ухмылка кривит и без того безобразное лицо. – Думал: просто живёте вместе, или, как сейчас модно говорить, встречаетесь. – Следите за дорогой, – когда Пит находился рядом со мной, этот дурак не был таким разговорчивым. Неужели не заметил снятого кольца или не слышал, как миссис Монтгомери к нам обращалась? Отворачиваюсь от Марка, уставившись в окно. Странно: дорога даже отдаленно не напоминает вчерашнюю. – Мы едем на станцию? – на всякий случай уточняю я. – На станцию, – вальяжно отвечает таксист. – Просто есть одно дело в паре километров. Забежим на три минуты, а потом сразу на железную дорогу. Если поезд есть, от нас никуда не денется. – Какое дело? – страх застревает в груди, не позволяя кислороду поступать в лёгкие. Сердце, ускоряет свой бег, превращаясь в гепарда. Ладони снова покрываются потом. – Какое дело? – Да, – отмахивается Марк. – Нужно забрать кое-что. – Остановите машину! – Что! – Немедленно! – говорю я, чувствуя дрожащие нотки в своём голосе. – Остановите, иначе я выпрыгну на ходу. – Ты чокнутая? – заявляет провожатый, выкатив водянистые глазки. – Остановите, – дёргаю пластмассовый рычаг, пытаясь открыть дверцу. Машина резко тормозит. – Совсем сдурела? – орёт водитель, крутя пальцем у виска. – Жить надоело? – Я не поеду с тобой! – что-то горячее и солёное течёт вниз по щекам. Толкаю дверь и выхожу на снег. Разворачиваюсь в противоположную сторону и шагаю обратно к пансионату. Вот и съездила. Автомобиль сзади шумит и резко сдаёт назад, преграждая дорогу. – Садитесь. Немедленно, – требует шофёр. – Какого чёрта происходит? – Возвращаюсь в гостиницу, – отвечаю я, вытирая слёзы и не сворачивая с тропинки. – Мы километров на восемь отъехали. Будете идти часа полтора. Упадёте и замёрзнете. А если зверьё какое нападёт? Тут не только белки живут, но и волки бегают. Я ни за чью смерть отвечать не намерен. Садитесь, – слышу скрежет зубов, – или я Вас силой туда запихну. Раздумываю. Полтора часа. Дорога незнакомая. Деревья расположены густо. Лука и стрел нет. Выйду ли я на нужную тропу к пансионату? – Если Вы опять поедете в другую сторону, – обещаю я, садясь на заднее сиденье, – выпрыгну на ходу. – Дура! – в сердцах произносит Марк, давая газу. – Связался на свою голову с ненормальной. К зелёно-коричневому домику мы подъезжаем минут через шесть. По телу пробегает мелкий озноб, яйца и тосты просятся наружу. Приложив неимоверные усилия, выкарабкиваюсь из машины и, ступив на промёрзшую землю, оказываюсь в крепких объятиях бледного и на смерть перепуганного чем-то Пита. – С тобой всё в порядке? – шепчет он, прижимая меня к груди как тряпичную куклу. – Ты вся дрожишь. – В порядке, – говорю я, освобождаясь от его рук. – Какое право ты имел увозить мою жену? – мой "муж" поворачивается к Марку и вцепляется в воротник водителя звериной хваткой. – Что ты ей сделал? – Полегче, парень, – грубо отзывается Марк, стараясь отодрать пальцы Мелларка от своей одежды. – Твоя жена – ненормальная. Ей лечиться надо. – Повтори-ка! – правый кулак нависает над челюстью шофёра, а голубые глаза превращаются в узкие щёлочки. – Оставь, Пит, – прошу я, повиснув на его локте. – Таксист ни в чём не виноват. – Смотри за женой лучше, – выплёвывает тот. – То вези на станцию, то не вези. Психованная. Только зря бензин потратил. – Мистер Мелларк, давайте сохранять спокойствие, – пытается урегулировать конфликт хозяйка гостиницы, пока её молчаливый супруг оттаскивает Пита от Марка. – Китнисс, пожалуйста, увидите своего мужа куда-нибудь от греха подальше. Он едва рассудка не лишился, когда не нашел Вас в гостевом домике. Марк – вспыльчивый человек, но никому зла не делает. – Пойдём, Пит, – взмаливаюсь я, ухватив его пальцы. – Идём к себе, – "муж" нехотя соглашается и, сунув провожатому крупную денежную купюру за «потраченный бензин и моральный ущерб», тянет мою ладонь к домику. – Как это понимать? – кричит он, едва мы заходим в помещение. – Ты сбежать решила? – Просто захотелось покататься на машине и съездить до станции. – Зачем? – не унимается он, по-прежнему тяжело дыша. – Я что пленница? Ты чуть было не убил этого человека. – Ты выбежала из автомобиля вся в слезах. Как считаешь, какие мысли закрались в мою голову? – Всё нормально. Всё хорошо, – приходится тоже повысить голос. – Я никуда не уехала. – Мы договаривались, что ты будешь до обеда в домике. Я пришёл, а тебя и след простыл. Посмотрел в пансионате: думал, стало скучно, и ты решила поболтать с хозяйкой, но тебя и там не оказалось. Нигде не было, и никто не знал, куда ты делась. Я собирался обыскивать лес. – Меня не было минут пятнадцать. – Пятнадцать минут, показавшиеся мне вечностью. Ты могла хотя бы записку оставить? Я думал, что потерял тебя совсем как тогда, когда ты вскрыла себе вены. – Нельзя потерять то, что тебе не принадлежит, Пит, поэтому ты зря беспокоился. – Конечно, – мой фиктивный муж в изнеможении падает на диван, а я обнаруживаю, что мы оба забыли снять уличную обувь, и на полу образовалось несколько небольших снежных лужиц. – Ты не принадлежишь мне и не забываешь напоминать об этом, но я привёз тебя сюда и несу за это ответственность. Что бы я сказал миссис Эвердин и Прим, если бы с тобой что-то случилось? Как бы посмотрел им в глаза? Ты даже о деньгах не вспомнила. Чем собиралась расплачиваться с таксистом? Поцелуями? – Ладно, – покрываюсь румянцем. Так хотела убежать, что ни о каких последствиях не подумала. Вспоминаются Лютик и ушедшая в лес Прим. Повезло, что не доехала до станции: билет на поезд было бы купить не на что. – В следующий раз оставлю записку. Доволен? – Нет, – качает головой он, заметно успокоившись. – Почему ты хотела уехать? – Мне тут не нравится. – Вчера нравилось. Не отрицай: твои глаза светились от счастья. – Вчера – да, а сегодня – нет. Давай вернёмся домой прямо сейчас. – Ближайший поезд завтра около десяти утра. Вернёмся в пансионат. Сама позвонишь и убедишься. Мобильная связь в горах плохо работает. Утром по гостиничному аппарату разговаривал с твоей мамой и Эффи. Обе передавали привет. – Потрясающе, – произношу я, затирая влагу от ботинок, а после выхожу, сердито хлопнув дверью. Остаток дня мы с Питом не разговариваем. Он выпрашивает у Руты какие-то диски и включает фильм про Третью мировую войну, я звоню на станцию и от досады почти порчу казённое имущество: слова насчёт поезда оказываются правдой. Жутко расстроенная и злая я отказываюсь от обеда, но к семи часам вечера живот начинает сводить от голода – приходится сменить гнев на милость. С аппетитом поедаю бифштекс и жареную картошку, стараясь не думать о подкрадывающейся ночи, когда обрывки фраз, вылетающих изо рта Миссис Монтгомери, заставляют мои уши прислушаться: – Я была дочерью мэра, а Цеп работал в поле. По воскресеньям он ухаживал за растениями в нашем саду: мама любила розы, – слегка наклонив голову, рассказывает она. – А вы как познакомились? – с трудом удерживаюсь от соблазна закатить глаза. Ну, и что Пит поведает? Начнёт заливать про птиц или про пекарню? – Учились в одной школе, – коротко поясняет он. – Ясно, – понимающе кивает женщина. – Представить страшно мне теперь, что ты не ту открыл бы дверь, другой бы улицей прошёл. Меня не встретил, не нашёл, – мурлыкает она вполголоса. – Случайности не случайны, – отзывается Пит. – Точно. Пожалуй, включу приёмник. Не желаете сыграть в лото? Пит принимает бой, но сегодня игра не складывается. Каждый занят своими мыслями и не может сосредоточиться на процессе. Последним гвоздём в крышку гроба для состязания в бочонки становится песня, мягко льющаяся из-под крышки старенького радио:

Мы построим свой дом, Мы поставим его на отшибе. Ни к чему суета, мы с тобою решили. И пусть будет в нем рай, Но пусть будет земной Я хочу, чтоб ты был Только мой. Только мой. Только мой. То, что было – забыто. Того нет и в помине. Я хочу, чтоб поленья Трещали в камине. Я хочу, чтобы дог у дверей Охранял наш покой Я хочу, чтоб ты был Только мой. Только мой. Только мой. Только мой и в печали, и в радости Мы с тобою до глубокой, до старости. Только мой из рожденья в рождение Мы с тобой – сказок всех утверждение…

– Вы не танцуете? – улыбается Рута, подпевая артистке из приёмника, медленно кружась в танце с мужем. – Не умею, – произносит Пит, косясь в мою сторону. Приходится отвернуться. Неужели, правда, не умеет? Вечер никак не клеится, Мелларк постоянно поглядывает на окна. Часы бьют девять, Цеп прячет сладкую зевоту за крупной рукой кофейного цвета – нам приходится собираться домой. Новая волна первобытного ужаса накрывает мое сознание в тот момент, когда ноги переступают порог пансионата. Горло пересыхает десятый раз за день, колени подгибаются, сердце учащает свой бег, отдаваясь в голове ноющей болью. Яркий свет вчерашних фонарей больше не радует, не успокаивает, не дарит необходимой уверенности. Складывается впечатление, что мои ступни идут не по холодному снегу, а шагают по горящим углям. – Похолодало, – произносит Мелларк, дуя на ладони. – Сегодня в снежки не поиграешь. – Ты ночуй в спальне, – скидываю с плеч шубу, – а я останусь внизу. – Что за новости? – удивляется Пит, просовывая ноги в тёмно-синие тапочки. – Чем тебе кровать не угодила? – Ничем, – отхожу в самый тёмный угол комнаты, повернувшись спиной к окну. – Просто хочу спать на диване. – Почему? – в небесно-голубые глаза закрадывается непонимание, смешанное с подозрением. – Тебе постоянно всё нужно объяснять?! – огрызаюсь я. – Хотелось бы хоть иногда понимать мотивы твоих поступков. – Здесь есть дверь, и если что-то пойдёт не так, я смогу уйти на улицу. – Уйти на улицу? – Мелларк испускает смешок. – Ночью в холод? – переводит взгляд на моё лицо, и улыбка моментально прощается с тонкими губами. – Что с тобой происходит? Ты сама не своя с самого утра. – Что со мной происходит? – в груди закипает свежая порция гнева. – А ты не понимаешь? Какого чёрта вчерашней ночью ты делал наверху? – Что? – Что слышал! – выплёвываю я. – Хотел знать правду – получай! Ты поднимался. Я слышала и теперь уверена в этом на сто процентов. Зачем ты приходил? – Я даже не просыпался сегодняшней ночью. – Не лги! – перехожу на крик. – Ты дошёл до последней ступеньки. Если бы сделал ещё один шаг, я бы выпрыгнула в окно. – Хорошо, – спустя несколько минут продолжает Пит, устало опустившись на диван. – Допустим, ночью я заходил в спальню. Что я сделал? – Когда я распахнула окно, ты исчез. – То есть я спустился вниз? – Нет, – чувствую, что плачу. – Я не видела тебя. Просто слышала тяжёлые шаги человека, поднимающегося по лестнице. А потом, потом… я осталась одна. – Возможно, тебе приснился один из кошмаров. – Я не спала! Не спала этой ночью, поэтому ты не слышал криков. Шаги просто исчезли, – скрестив руки на груди, я понимаю, насколько глупо звучит мой рассказ. Бред, льющийся из уст умирающего, горящего в предсмертной агонии, и то разумнее выглядит. Но... это моя правда. – Китнисс, – голос у Пита совсем пустой и бесцветный, – страх может убедить человека в чём угодно. – Хочешь сказать, что я рехнулась? – опускаюсь на пол, прижимаясь спиной к стене и подгибая под себя левую ногу. Икра затвердевает и начинает ныть от тупой боли, но я не меняю положение: физическая боль, по крайней мере, немного заглушает душевную. – Я этого не говорил. – Правильно. Это сказала я. – Китнисс, давай позвоним доктору Аврелию. Или найдём другого врача. Тебе необходима… – Не продолжай, – поднимаю руку вверх, мысленно затыкая Мелларку рот. – Знаешь, что я собиралась выпросить у тебя за эту поездку? – прижав ладонь ко лбу, Пит отрицательно качает головой, и мне приходится продолжить. – В ночь, когда приехала Эффи, мне приснился Рай. Он часто наведывался в мои сны, но тот раз отличался от предыдущих. Обычно я заново переживала вечер после разбитого стакана, а тут всё как будто было на самом деле, по-настоящему, снова. В сарае у мамы. Следующим утром я поклялась взять себя в руки. Поклялась начать новую жизнь. Выходить из дома без сопровождающих, перестать бояться, устроиться на работу. Казалось, хватит одного желания. Я упрямая – справлюсь. О работе договорилась с Сэй, но та испугалась, что ты будешь против и в отместку натравишь на «Котёл» кучу инстанций. Пришлось дать слово, что уговорю тебя. Три недели я гуляла до беседки и обратно, а потом ты подкинул идею с желанием. Вот такой компромисс… – Компромисс? – тихо говорит "муж", обхватив голову руками и используя колени, как подставки для локтей. – Ты приняла решение, поставив меня перед фактом. – Сейчас уже нет разницы. Я готовила ловушку для тебя, а угодила в неё сама. Думала, достаточно захотеть, приложить капельку усердия, и всё пойдёт как по маслу. Ошиблась. Не получается. Не могу. Сегодня днём я сбежала, потому что испугалась дурацкого сна. Мне приснился ты. Совсем как Рай. Села в машину и едва не умерла со страху, когда поняла, что шофёр поехал незнакомой дорогой. Возможно, у него действительно было какое-то дело, но мой рассудок сделал другие выводы. – Значит, ты испугалась одного трезвого мужчины, который даже и руки-то держал при себе? А что будет у Сэй среди подвыпивших шахтёров, ищущих приключений? – Не знаю, – вцепляюсь в волосы, потянув их назад. – Когда я просила работу в «Котле», то даже не подумала об этом. Я хочу быть нормальной, как все. Или хотя бы казаться нормальной. – Постарайся отдохнуть, Китнисс. Даю тебе слово, что не поднимусь наверх. – Знаю. – Знаешь? – Знаю, но всё равно не смогу уснуть, – дышать становится легче. Пит не приходил. Он бы не поднялся ни за какие коврижки. А если бы захотел, затворы бы его не остановили. Пит боится напугать, именно поэтому он всего лишь стучит в мою дверь по ночам, а не выбивает её подобно Хеймитчу. Только там, на кровати, страх снова убедит меня в обратном. – Хорошо, – Мелларк встаёт с дивана, но сохраняет дистанцию. – Что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Хочешь, погуляю по улице, пока не уснёшь? – Куда ты пойдёшь в холод? – А ты? – не унимается он. – Почему тебе страшно? – В спальне нет дверей, – признаюсь я. – Это глупо, но… – В Новый год ты спала в моей палате. – Тогда ты был болен. – Значит, тебе нужна закрывающаяся на замок дверь? – Нужна. – Одевайся. – Зачем? – Пойдём в пансионат. Там много комнат. – А что скажем? – Что-нибудь придумаем, но вряд ли это понадобится. Миссис Монтгомери решила, что мы ждём ребенка, и у тебя бушуют гормоны, - новость на мгновение лишает меня дара речи, но злиться сил уже нет. Ежась от морозного воздуха, мы снова выходим на улицу. Ветер свищет в лицо, сдувая капюшон. Прячу руки в карманы, пока Пит нажимает на кнопку звонка. – Что-то случилось? – встревоженно спрашивает хозяйка гостиницы, просовывая голову в дверной проём. – Мы бы хотели заночевать в пансионате, – говорит мой муж. – Это возможно? – С гостевым домиком какие-то проблемы? – Рута отходит в сторону, пропуская нас вперёд. – Ночь обещает быть холодной. Вы, наверное, замёрзли? – И это тоже. Простите, что приносим Вам лишнее беспокойство. – Не переживайте. Уже поздно, поэтому располагайтесь, – она распахивает белые двери ближайшей спальни. – Спасибо, – Пит пробегает глазами по дверной ручке и проверяет исправность шпингалета. Удовлетворившись осмотром, он кивает. – Иди спать, Китнисс. Я немного почитаю в гостиной и приду. Мы оба понимаем, какой намёк несут сказанные слова. Мелларк останется в общей комнате. Сегодня он не собирается спать. – Спокойной ночи, – обращается муж к миссис Монтгомери, а я впервые замечаю, насколько длинные и густые у него ресницы. Такие светлые, что и с ходу не заметишь, зато вблизи, под светом вечерней люстры, они сияют словно золото. И как эти пушистые изогнутые лучики не путаются, когда он моргает? Становится безумно стыдно за беспочвенные обвинения, за попытку сбежать, за нескончаемые истерики. За всё и особенно за неконтролируемый страх. Пит бы мог ничего не делать. Мог, но не стал, а привёл меня сюда. Шуба, памятник, коза – ничто по сравнению с белой дверью, закрывающейся на шпингалет. Хочется отблагодарить его хоть чем-нибудь, только мне и тысячи слов не хватит. Порывисто поднимаюсь на цыпочки и целую фиктивного мужа в щёку.