Нет худа без добра

В жизни есть вещи, Которые не купишь за деньги. Такие, как искренняя и чистая любовь. Как эта настоящая любовь, Что я чувствую к тебе. Я – мечтатель, ты – практична и рассудительна. И мне никогда не добиться Твоей любви. Son by Four – ¿Dónde está tu amor?

Ночь на шестое февраля Губы Китнисс напоминают лепестки диких роз: мягкие, нежные и недоступные. Они притягивают похлеще магнита. А ещё манят, пробуждая в теле огонь давно позабытого желания. Но… Лёгкое прикосновение к моей коже заканчивается, едва начавшись. Упрямая женская спина медленно направляется к дверям спальни. Мгновение, и дом погружается в тишину. Я остаюсь один на один со своими мыслями и раздирающими душу противоречиями. Обессиленно опустившись на диван, сжимаю непослушные руки в кулаки, не позволяя им дотронуться до места поцелуя. Нельзя! Наверное, я должен радоваться этой тихой, ни с чем несравнимой ласке, однако я злюсь. На себя, на Китнисс, на обстоятельства. Зачем она даёт мне надежду, если через несколько дней заберёт её обратно? Для чего? Тогда, четыре месяца назад, я говорил правду. Собирался отпустить. Надеялся, что смогу, но канун Нового Года перевернул мою жизнь с ног на голову. Близкая, родная, ласковая. Моя болезнь, её забота. Я поверил. Нет, не в то, что она полюбила, но в то, что сможет полюбить. Купился на уловку помутнённого от высокой температуры сознания. Хотел, чтобы она всю оставшуюся жизнь сидела на краешке моей кровати и рассказывала истории о лесе, козе и Прим. Мне и этого бы было достаточно, а она потребовала развод сейчас же, немедленно, собираясь отобрать мои законные девять месяцев. Рассудок взбунтовался. Эгоизм взял верх над доводами разума. Моя. Не отпущу никогда! Меня и без того трудно назвать классическим спасителем, но я пытался защитить Китнисс, старался уберечь возлюбленную ото всех и вся, но в какой-то момент сам превратился в мучителя. И чем я лучше Рая? «Поверьте, мистер Мелларк, – обещал доктор Аврелий, – случай Вашей жены не так критичен, как Вы думаете. Я повидал немало изнасилованных женщин за годы своей практики. Одна из них впала в кому, другая не разговаривала два года, третья пошла по рукам, четвёртая мылась по пять раз на день, пытаясь смыть несуществующую грязь, пятая стала носить бесформенную одежду до пола. Шестая… Об этих женщинах можно говорить бесконечно: каждой травмировали душу. Они все болели страхами и все сумели найти путь к исцелению. Китнисс сделает правильные выводы, просто дайте ей время. Она забыла, что значит доверять и не привыкла принимать помощь. Однажды миссис Мелларк поймёт, что есть вещи, с которыми ей не справиться в одиночку… О, Ваша жена изъявила желание работать? Прелестно, мой мальчик! Пусть работает! Физический труд проясняет голову и освобождает сознание от грустных мыслей. Первый шаг уже сделан». Доктор ошибся. Китнисс не собирается лечиться. Если бы дело было только в кошмарах... Вчера я поверил, что всё может наладиться: игра в снежки, прогулка по лесу, сияющий взгляд… Страх темноты снимет свет фонарей? Пожалуйста, хоть целую сотню в Двенадцатый. Но… настала очередь галлюцинаций. Зря я послушал этого человека! Не стоило увозить жену из родного дистрикта: сделал только хуже. Моя любимая женщина больна страхами, я болен ею. Ласка, терпение, доброта не помогают. Она боится меня, считает врагом, подобным Раю. Смотрит в мои глаза и вспоминает его. В её снах я проделываю с ней то же самое, что делал он. Китнисс боится меня! Лучше бы ненавидела: ненависть я бы ещё смог пережить, но страх – вряд ли. Панический, животный, леденящий душу ужас никогда не оставит её в покое, если я буду маячить рядом. Зачем сохранять брак, если в нём страдают оба? Катон и Мирта тоже поженились, потому что того требовали обстоятельства. И что получилось? Отношения не следует продолжать даже, если страдает один человек. Впрочем, на себя мне давно наплевать, меня беспокоит Китнисс. Она не просто терпит – она мучается. Я нашёл птицу с перебитым крылом, думал, что смогу залечить её раны, отогреть сердце, уберечь от злых людей, закрыл в золотой клетке, и удивился: почему не поёт? Ответ прост. Никто не захочет петь взаперти, да и песни моей свободолюбивой птицы предназначены для другого. Пит Мелларк – глупец, ослеплённый пустыми надеждами. Моей жене в тягость пребывание со мной. Я обязан отпустить девушку, которую люблю ради неё же самой. Без меня ей должно стать легче. Продолжу заботиться, оберегать, но теперь издалека. Пусть будет счастлива. Пусть и без меня… – Не спится? – вдруг окликает меня низкий с хрипотцой голос мистера Монтгомери. – Не спится, – соглашаюсь я. – Видимо, Вам тоже не до сна? – На часах половина шестого. Обычно я всегда встаю в это время, – говорит он, присаживаясь рядом. – Что случилось с твоей женой? На неё напали? – Напали? – стараюсь изобразить искреннее удивление. – С чего Вы взяли? – Понял по выражению лица. В глазах загнанной в угол мыши и то страха меньше. Наблюдал что-то подобное у Руты в первые годы нашего брака. – На неё напали? – адресую ему его же вопрос. – Не совсем, – чуть заметно качает головой хозяин гостиницы. – На протяжении нескольких лет отец избивал её за малейшую провинность. Он почему-то считал, что девочек нужно держать в строгости, а мальчикам стоит позволять абсолютно любую шалость. В результате дочь выросла запуганным зверьком, а сын – редкостным ублюдком, который не работал, не учился, беспробудно пил и ввязывался в мелкие драки. Как-то раз разбил общественную машину, но Фолстрику и это сошло с рук, а вот его сестре попадало абсолютно за всё Задержалась на десять минут после школы – получила пощёчину, надела юбку выше колен и едва не лишилась переднего зуба. И пожаловаться некому: отец – мэр города. Я не знал, что Мистер Ивори избивает дочь: она никогда не кричала, да и наказания проходили за дубовыми дверьми его кабинета. Руте приходилось постоянно врать: упала, ушиблась, ударилась… В тот июньский вечер мы впервые поцеловались: в следующее воскресенье я собирался поговорить с мэром Ивори о свадьбе. Чувствовал, что он не отдаст единственную дочку за бедняка без рода и племени, боялся и надеялся одновременно. Фолстрик подкараулил нас: почему-то он считал «хранение чести сестры» своей священной обязанностью и, конечно же, решил, что она запятнана. Он не полез в драку со мной, дождался, когда Рута вернётся в дом. Точнее не дождался: начал бить по лицу прямо на крыльце. Я забыл инструмент в саду и решил вернуться. Случайно. Даже боюсь представить, чтобы было, если бы не вернулся. Вцепился в его горло в тот момент, когда Фолстрик пинал мою будущую жену в живот: она лежала на земле в крови, вся избитая. Меня остановил их отец. Знаешь, что он сказал мне? Забирай свою девку и проваливай отсюда подобру- поздорову. Дважды просить не пришлось. Взял Руту на руки и пошёл на станцию. Мы собирались укрыться в Дистрикте-12, но, к счастью, на соседнем сидении ехала медсестра из Восьмого, она обработала раны и рассказала про небольшую хижину в горах, так мы здесь и оказались. В целом свете были только я и моя Рута. Отец и брат отреклись от нее, мать не смогла противостоять мужчинам, а мои мама и бабушка умерли задолго до того, как я устроился работать в дом мэра. – И всё наладилось? – Нет, – грустно усмехается мистер Монтгомери. – Я чинил вагоны, отстраивал дом, Рута вела хозяйство и заваливала отца письмами. Через неделю после свадьбы мы поссорились, я неудачно взмахнул рукой, а она упала на пол и зашлась в рыданиях. Тогда я понял, что она боится меня не меньше, чем отца и брата. – Сколько потребовалось времени? – Четыре года. Это сейчас психологов пруд пруди, а раньше их днём с огнём не сыщешь, да и денег у нас не было, поэтому я благодарил небеса за каждый прожитый день. – Ладно, – тяжёлая рука Цепа хлопает по обивке дивана. – Я хотел сказать, что время лечит даже самые глубокие раны. Когда-нибудь страх отпустит и твою супругу. – Спасибо, – искренне благодарю я, глядя на широкое, темнокожее лицо, изрезанное морщинами. Удивительно, но я завидую этому малоразговорчивому и вечно куда-то спешащему старику. Наши истории и правда схожи, только концы разнятся. Цеп едва не убил обидчика своей любимой. Он наказал его, а я не сделал этого. Стал соучастником преступления…. – Доброе утро, – мягкий голос жены звучит у самого уха. Опять прошла бесшумно как кошка. – Привет, – отзываюсь я, – если хочешь, можем начать собираться. – Сюда мы добирались часов пятнадцать, – присаживается она на рядом стоящее кресло, – значит, если поедем на утреннем поезде, то вернёмся к часу ночи. Может, останемся до вечера? – Хорошо, – приходится согласиться мне. – Выспалась? – Выспалась, – на щеках загораются алые пятна. Красивая и как обычно робкая и застенчивая, положила руки на колени и гипнотизирует стеклянным взглядом широкий отполированный шкаф с книгами. – А ты не ложился? – Не хотелось. Кстати, – выдавливаю улыбку, – среда уже наступила, поэтому с Днём Рождения, – просовываю правую руку в карман брюк. – С девятнадцатилетием – опускаю на колени Китнисс блестящую желтоватую коробочку с фривольным бантиком. – Спасибо, – как-то неуверенно говорит она, прикрывая рукой обнаженную шею. – Совсем забыла, что он сегодня. – В тот день, когда приехала Эффи, ты сказала, что живёшь в Дистрикте-12 девятнадцать лет без трёх недель. Я выспросил точную дату у Примроуз. – Ясно, – вертит в руках жёлтый кубик, никак не решаясь открыть. Между бровями залегает глубокая и длинная складка. Боится? – Опять подарок? Думаю, я не заслужила. – Знаю, что ты не особенно любишь принимать подарки, но, надеюсь, этот не огорчит. – Хорошо, – Китнисс снимает крышечку и достаёт медальон на тонкой цепочке. – Золото? – изрядно удивившись, произносит она. – Позолоченный, и десяти долларов не стоит. Я был бы рад, если бы ты оставила хотя бы его, – протягиваю руку и поворачиваю украшение лицевой стороной вверх. – Это сойка – пересмешница, – показываю на крохотную фигурку искусной работы, – певчая птичка, что обитает в лесах Дистрикта-11, – нажимаю на потайную кнопку большим пальцем, и диск открывается, словно шкатулка. Медальон полый внутри. На правой половинке разместились смеющиеся миссис Эвердин и Прим, а левая – совершенно пуста. – Можешь вставить любую фотографию на свободное место – всё, что пожелаешь. – Красиво, – улыбается она, рассматривая портрет своей семьи. – И откуда он взялся? Не было ведь такого фото в нашем альбоме. Специально фотографировал? – Угадала. – Мне очень нравится, – смущается любимая, опуская глаза. – А когда твой день Рождения? – Восьмого июня, но, – отмахиваюсь, – теперь уже неважно. – Ну, почему же неважно? До лета мы точно доживём. – А как же, – растягиваю губы в улыбке. Глупо сейчас говорить о торте, который припрятан в холодильнике у миссис Монтгомери. К тому же есть кое-что поважнее. – Это не единственный подарок, – замечаю, как любимое лицо покрывается толстым слоем нездоровой бледности. – Второму ты обрадуешься куда больше. Мне стоило давно перестать упрямиться и послушать Хеймитча. Он сказал об этом в день отъезда доктора Аврелия, когда я пришёл к нему… Начнём, как только вернемся домой. Твоя взяла, Китнисс, я… – Не надо больше подарков, – умоляет она, хватая меня за руку, – тем более, насоветованных нашим соседом. Что он там может предложить? Напоить меня до полусмерти. – Пит, – Китнисс с удивительной мягкостью смотрит в мои глаза. – Пит, я больна. Я не в порядке, но хочу вылечиться. Давай позвоним доктору Аврелию, и, – делает глубокий вдох, – мне без вас не справиться.