Нет худа без добра

9 февраля – Итак, милая Китнисс, – улыбаясь во весь рот, задаёт новый вопрос доктор Аврелий, – каких результатов Вы ждёте после терапии? – Результатов? – удивляюсь я. В горле как обычно пересыхает, а нервные пальцы принимаются теребить уголок белоснежного кружева. Хочется встать и убежать из кухни куда-нибудь подальше, желательно в свою комнату, под кровать, и наглухо накрыться одеялом. – Абсолютно верно, – терпеливо продолжает психиатр. – Что станет итогом нашей совместной работы? Или мистер Мелларк вызвал меня в такую даль лишь для того, чтобы я обсудил с его женой пение птиц за окном и на редкость яркое для февраля солнце. – Не для этого, – тихо соглашаюсь я, делая глубокий вдох и умоляя себя успокоиться. Видимо, мне придётся бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте. Если уж я решила стать прежней, придётся измениться, а поэтому отступать и передумывать, как минимум, поздно и, как максимум, глупо. – Желание встретиться с Вами исходило от меня. Я хочу избавиться от кошмаров, перестать бояться всего на свете и зажить нормальной жизнью. – Нормальной жизнью? – хмыкает чудаковатый мужчина. – Что значит для Вас зажить нормальной жизнью? – Так как я жила до изнасилования, – последнее слово даётся с неимоверным трудом, и я практически выплёвываю его на пол, оборачивая платок вокруг правого запястья. – Как же Вы жили? – Работала в пекарне, охотилась, ухаживала за мамой и сестрой, ждала возвращения жениха. – Охотились? – доктор прищуривается. – То есть занимались браконьерством? – Сдадите меня властям? – Ну что Вы? – смеётся он. – Напротив. Раньше чаще всего мне приходилось работать с деятелями искусства, а тут живая охотница. Похвастаюсь перед коллегами. – Ну, хоть чем-то я Вас заинтересовала, – выдавливаю скупую улыбку. – Поверьте, не только этим, – мужчина снова становится серьёзным. – Охота, забота о семье, работа и жених, – обхватывает левой рукой подбородок. – Превосходно, – закатываю глаза. Интересно, а как он проводит свободное время? Наверное, читает книги в своём любимом кресле-качалке или курит трубку, созерцая закат из окон мансарды. – Занятная вещица, – указывает взглядом на платок, терзаемый моими пальцами. – Не разрешите взглянуть? – Пожалуйста, – нехотя разворачиваю кусок ткани и передаю доктору. – Г.Х.? – Гейл Хоторн, – поясняю я. – Ваш жених? – Да. Платок – это последнее, что осталось у меня от него, – прячу кружево в кулак. – Сундук потерялся в старом доме, и его, наверняка, забрали чужие люди. Нож, которым я вскрыла вены, скорее всего, выбросили, кольцо я отдала его матери. Была ещё фотография, но моя мама её хорошенько припрятала. Платок попал мне в руки случайно. Сама не зная почему, я начинаю улыбаться. Перед глазами возникает немая картина: поезд замедляет ход, а на перроне, слегка пританцовывая от холода, стоят мама и Прим и весело машут нам с Питом руками. – Мы обязательно должны отметить твоё девятнадцатилетие, – тоном, не терпящим возражений, говорит Утёнок и тянет меня в сторону кукольного домика. Сердце пронзает дикая боль: сложно вспомнить, когда я в последний раз задувала свечки на именинном пироге. Наверное, ещё до смерти папы. В феврале у нашей семьи никогда не было лишних денег, поэтому я часто забывала про свои дни рождения. Исключением из правил стал прошлый год, но и тогда мы с Гейлом праздновали, скорее, помолвку, чем моё совершеннолетие. Дремлющий на диване Лютик, скулящий и прыгающий вокруг Пита Персик, белая хлопковая скатерть с вышитыми ярко-желтыми одуванчиками и непонятно откуда взявшийся шоколадный торт с красно-синими завитками… Беготня, хохот и щемящее чувство радости. – Китнисс, принеси, пожалуйста, чистое полотенце, – просит мама, выставляя на стол салат с маринованными огурцами. – Второй ящик комода под телевизором. – Сверху или снизу? – переспрашиваю я, но мой голос тонет в звоне фарфоровых тарелок. – Поищу, – дёргаю железную ручку и беру первое попавшееся под руку вафельное полотенце с белыми собаками в крапинку, тяну его на себя и зацепляюсь за уголок ткани с зелёными буквами… – И что было дальше? – уточняет психиатр, делая пометки в своём блокноте. – А дальше я забрала вещь, принадлежавшую Гейлу, и села за стол, с трудом успевая отбиваться от вопросов Примроуз о походе в горы. – Вам понравилась поездка? – В целом, да. Правда, пару раз я упала, когда спускалась. Пит оказался прав: горный воздух здорово прочищает сознание, – делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на психиатра, поглаживая большим пальцем вышивку. – Вы осуждаете меня? – За что? – пожимает плечами он, потирая переносицу. – За платок. – Если Вы нашли в нём источник успокоения, то лично я не вижу в этом ничего плохого. Пусть он станет Вашим якорем и поможет не потеряться в пучине жизни. Ну, что ж, – выдерживает паузу доктор Аврелий, – торт, поездка в горы и милая компания в виде кота и шпица – вполне приятная тема беседы, но, может быть, мы поговорим о, – желудок скручивает судорога, плечи ссутуливаются, а таз приподнимается над стулом. Усилием воли я возвращаю его обратно, – о Вашем детстве. – Детстве? – с трудом сдерживаю смех. – Вы считаете, что причина моего теперешнего состояния кроется там? – Я убеждён, что многие наши комплексы и страхи родом из детства. Знаете, несколько лет назад я лечил одну пациентку, которая жутко не хотела заводить детей. Она придумала целую сотню отговорок для своего мужа, из которых страх располнеть был, естественно, на первом месте. Однако причина заключалась в другом. Постоянно выясняющие отношения родители этой женщины развелись, когда той не было даже восьми, и отправили её к одной из бабушек. Знаете, чего она боялась на самом деле? Что станет плохой матерью, а будущие дети будут ненавидеть её так же, как она ненавидит своих родителей. – У меня было счастливое детство, – расправляю спину и замечаю, что психиатр словно отзеркаливает мою позу. – Мама с папой обожали друг друга и очень сильно любили нас с Прим. При мне они поссорились всего один раз. Наша семья жила скромно, но я была богаче многих детей, радовалась каждому дню, пока папа был жив. – А потом? – Потом всё изменилось. Мама замкнулась в себе, могла часами смотреть в одну точку, не мигая и не переводя взгляда. Не вставала с кровати и не говорила. Приходилось кормить её силой. – Сколько Вам было лет? – Двенадцать. – И через какое количество времени Ваша мать стала прежней? – Сложно сказать. Думаю, прежней её даже сегодня назвать сложно – Вы злитесь на неё? – Злюсь, – немного подумав, соглашаюсь я. – Порою я ловлю себя на мысли о том, что терплю мамины поцелуи, а не принимаю. – Почему? – Потому что она оставила нас. Ушла в себя. Я словно потеряла обоих родителей разом, стала круглой сиротой за один день. Первые два года я сравнивала свою мать с Хейзел. Почему эта женщина нашла в себе силы жить дальше, растворившись в детях, а моя мать просто существовала? Она не могла сопротивляться обстоятельствам, и временами мне начинает казаться, что я становлюсь похожей на неё. Раньше я пылала как адский огонь, была сильной, мужественной, а теперь тлею едва-едва… – Как Вы думаете, почему миссис Эвердин стала такой? – Не знаю, – снова принимаюсь теребить платок я. – Может быть, она просто любила мужа сильнее детей. Часть мамы умерла вместе с ним, хотя, возможно, в ней попросту отсутствовал тот внутренний стержень, что имелся у Хейзел. – Вы проецируете поведение матери на своё собственное? – Время от времени, – соглашаюсь я. – Послушайте, Китнисс, если у женщины, давшей Вам жизнь, не получилось справиться со своими проблемами, это не значит, что Вас ожидает такая же судьба. Вы совершенно другой человек, и Вы сами выбираете что делать: пылать или тлеть. Однако Вам стоит простить свою маму. Обида разрушительна для человеческой души, она не даёт полноценно жить и наслаждаться каждым прожитым днём. Плохо, если обида становится частью жизни. Давайте попробуем одну технику. Сядьте поудобнее и закройте глаза. Почувствуйте своё дыхание, не торопитесь и дышите в свободном ритме. Расслабьтесь. Представьте образ своей матери. Вспомните случай, который вызывает у Вас наибольшее количество отрицательных эмоций. Поговорите со своей мамой. Расскажите ей о своей обиде вслух или мысленно. Я зажмуриваю глаза, пытаясь вернуться в прошлое, случившееся шесть лет назад, но сознание не позволяет сделать этого, являя картинки утра после изнасилования. Безволие, слабость, стыд и страх позора: «Мы будем всё отрицать. Никто ничего не узнает». Пожалуй, если бы я пришла домой на своих ногах, мама бы сказала: «Молчи», – или бы совсем не поверила. – Не могу, простите, – шепчу я, утирая крупные, обжигающие лицо слёзы. – Что ж, – кивает мой лечащий врач, – с первого раза мало у кого выходит. Эмоциональная реакция может быть какой угодно: от смеха до болезненных проявлений в теле. Не заглушайте эмоции. Вы должны выплеснуть фонтан всех переживаний. Постепенно Вы позволите прожить себе боль до конца. Попробуйте повторить упражнение завтра, лучше перед сном или сразу после пробуждения. Делайте практику каждый раз, когда вспомните об обиде. – Вряд ли получится, – соплю я. – Думала, что увижу маму, лежащую на кровати в тот момент, когда у нас закончились последние деньги, а вместо этого вспомнила их разговор с Хейзел в то утро. – В какое утро? – В то, – зарываясь носом в любимый платок. – Кто такая Хейзел? Какое место она занимает в Вашей жизни? – Хейзел Хоторн – мама Гейла. – Она чем-то обидела Вас, но, тем не менее, Вы были бы не против, если бы Ваша мать походила на нее? – Нет, – слова даются тяжело. – Не знаю. Мне самой хотелось быть такой как она, пока, – делаю глубокий вдох,– пока я не стала грязной. – Грязной? – в голосе доктора Аврелия сквозит искреннее удивление. – И когда же Вы умудрились испачкаться? – В ту ночь? – В какую? – упорствует он. – В ночь, когда меня изнасиловали. – И кто же сказал, что Вы грязная? Мать или Хейзел? «Гейл не возьмёт в жёны обесчещенную девушку», «Ей от этого теперь никогда не отмыться», – воспоминания хищными птицами разрывают мою душу на части. До чего же острые у них когти и клювы. Душевные раны кровоточат и болят сильнее телесных. – Хейзел или мама… Какая разница? Я и сама считаю себя грязной. Порой мне хочется снять с себя кожу и выстирать её в стиральной машине. – Изнасилование, как ни крути, тот же половой акт, отличие лишь в том, что Вас взяли силой, но ведь в этом нет Вашей вины. – Порою мне кажется, что есть. – Почему? Вы дали повод? Флиртовали? Заигрывали? – Нет, но однажды я стала свидетелем ссоры Рая и мистера Мелларка. Я заступилась за хозяина пекарни, позвав других работников. Вероятно, он решил отомстить мне таким образом. – Дорогая Китнисс, – улыбнувшись во весь рот, произносит психиатр, – нужно хорошенько уяснить одну истину: в совершённом преступлении нет Вашей вины, она лежит на человеке, принявшем решение овладеть женщиной вопреки её желанию, поэтому грязная не Вы, а насильник. – Помогите мне забыть этот ужас, – заклинаю я, подвигая стул ближе, – помогите завернуть переживания в чёрную бумагу и вычеркнуть их из памяти. – Если бы я мог, сделал бы это без промедления, но, к сожалению, у меня нет волшебной таблетки. Забыть всё – не получится никогда. Необходимо принять случившееся. Сейчас Вы занимаетесь вытеснением, однако Ваше бодрствующее сознание – это лишь часть психики, кроме неё есть ещё и бессознательная часть. Вытеснение – это защитный механизм, потому что человек не может функционировать, постоянно находясь в состоянии боли. Воспоминания, связанные с чем-то плохим, уходят в бессознательное, однако ложно предполагать, что их больше не существует. Вещи, которые мы не осознаём, управляют нашей жизнью. Воспоминания возвращаются в виде кошмаров, оговорок и физических заболеваний. Намеренное забывание – это обман самого себя. Проблема не решилась, и она будет на протяжении долгого времени стучаться в Вашу психику. Вы говорили, что видите кошмары. О чём они? – Изнасилование снова и снова, а иногда смерть Гейла. – Это оплакивание потери. Вы вините себя в смерти жениха? – Часто, – тяну платок обеими руками за уголки . – Если бы я не засиделась в тот вечер в пекарне, не пошла той дорогой, не вступила в перепалку с Раем, Гейлу бы не пришлось увольняться с работы и садиться в тот проклятый поезд. А если посмотреть ещё дальше… Он уехал на заработки ради меня. Хотел дать лучшую жизнь. Купить дом, сыграть свадьбу. Если бы не я, он бы жил. – Этого мы не узнаем никогда, и об этом можно говорить бесконечно. Если бы не то, если бы не это. Наша жизнь состоит из случайностей. Ваш жених мог и не знать Вас, но всё равно отправиться куда-нибудь и сесть на тот же самый поезд. Возможно, ему тоже встретился плохой человек, но Вы никак не могли помешать этому. Постарайтесь простить себя: в смерти Гейла Хоторна нет Вашей вины, – мужчина делает новую пометку. – Расскажите, каким он был? – Надёжным. Гейл стал первым и единственным человеком, которому я смогла довериться после смерти папы. Мама отстранилась от всего мира, и мне пришлось взять на себя заботу о семье. Мы сдружились по-настоящему, когда погибли наши отцы. С Гейлом я чувствовала себя в безопасности, переставала быть одинокой. Я доверяла ему как никому другому. Напарник, брат, друг, а потом возлюбленный. В лесу, рядом с женихом, я чувствовала себя счастливой. – Какие чувства Вы испытали, когда узнали о его смерти? – Пустоту, словно почву из-под ног выбили. Жить не хотелось, да я бы и не стала, если бы Хеймитч Эбернети не спас меня во второй раз. Осознание факта его смерти было для меня даже хуже, чем изнасилование. – Эти события произошли одно за другим. Невозможно справиться сразу с таким масштабным количеством эмоций. У Вас сильный посттравматический синдром, Китнисс, и мне очень жаль, что с Вами случилось столько плохого, но я постараюсь помочь Вам. Попробуем ещё одно упражнение. Примите удобную позу, закройте глаза и вдохните очень-очень глубоко. При вдохе почувствуйте, как Ваши лёгкие наполняются воздухом. Представьте, как кислород доходит до желудка, и надуйте живот. Теперь выпустите воздух и сделайте новый вдох, представьте, что воздух доходит до пальцев ног и расслабляет их. Выдохните и вдохните вновь, почувствовав щиколотки, икры и бёдра. Следите за животом, пусть новый поток кислорода расслабит мышцы брюшной полости. Продолжайте глубоко дышать и расслаблять спину, шею, плечи и голову. Сделайте последний вдох и расслабьте тело целиком. Выдохните, откройте глаза и потянитесь. Что Вы чувствуете? – Не знаю. – Вам грустно? – Нет. Спокойно. – Прекрасно, – улыбается доктор, – думаю, на сегодня хватит. Дам небольшое домашнее задание. В ближайшее время проведите сеанс омовения. Можете задействовать свою сестру. Пусть моет Вас через простыню мочалкой приятным средством для душа. Обычно подобную процедуру проводит психотерапевт или психиатр, но Вы вряд ли впустите меня в свою ванную. Зажгите свечи и мысленно проговаривайте, как очищаются ноги, руки и тело. К концу процедуры должен очиститься каждый участок кожи. Сегодня мы не разговаривали в деталях о изнасиловании. Пока Вам трудно рассказать об этом, и я понимаю это. Если тяжело говорить, пишите. Пишите и сжигайте бумагу или рвите на мелкие клочки. Пишите, пока не будете довольны результатом. Среди всего многообразия эмоций, что Вы испытываете, какая наиболее сильная? – Страх, – не задумываясь, отвечаю я, – и иногда гнев. – Страх, – немного задумчиво произносит доктор. – Нарисуйте его в цвете, придайте ему оболочку и перешлите мне. Напишите о чувствах, которые испытывали во время рисования. В следующий раз я приеду через две недели, вполне возможно, нам придётся побывать на месте преступления. Постарайтесь морально подготовиться к этому. Через пару дней я вышлю посылку с таблетками, они помогут Вам лучше спать по ночам. Что же касается гнева, то его можно считать вполне позитивной реакцией на происходящее. Попробуйте выпустить его, побить подушки и хорошенько прокричаться, когда никого не будет дома, лучше, конечно, пойти на улицу, и поорать на проезжающие мимо товарники. Во время стука колес Ваш крик никто не услышит, но Вы превосходно выпустите пар. И в заключении: раньше Вы работали – тогда не изменяйте себе. Займитесь каким-нибудь полезным делом. Ну, а теперь покажите мне шпица, сразившегося с драконом.