Нет худа без добра

8 августа ‒ Я выехал следующим утром, Кискисс. Хотел забрать тебя во Второй, вырвать из рук этого кошмара, но в поезде на меня напали… Застыв у кухонной двери, я прислушиваюсь к словам, сказанным Хоторном. Часть пролетает мимо из-за беспрестанного лая Персика, а часть навсегда врезается в память, оставляя в её недрах большие красные шрамы. Наверное, мне стоит уйти подальше, но я не могу. Это какой-то нездоровый мазохизм, прямо как с корочкой поджившей раны. Знаешь, что больно, но всё равно отдираешь. Придурок! Зачем церемонился и пригласил «дорогого гостя» на кухню? Нужно было выгнать его к чертям собачьим и унести Китнисс наверх, заперев в комнате. Год прошёл, твою мать, Хоторн! Ты больше никаких прав на неё не имеешь! ‒ Ты любишь Мелларка? – последняя сказанная им фраза заставляет меня усмехнуться. Хоторн проиграл! Я знаю, каким будет ответ на этот вопрос, потому что тогда на лестнице она сказала … ‒ Пит добрый и сильный, Мне неплохо с ним. «Неплохо». Вот и всё! Уверенность в завтрашнем дне и в последующих пятидесяти годах счастливой совместной жизни падает на пол и разбивается на тысячи осколков. Перед глазами танцует картинка оброненного наземь обручального кольца, которое я останавливаю носком своего ботинка. Неплохо. Вот и закончилась моя сказка длиною в полтора месяца. Впрочем, на что ещё я мог надеяться? Гейл ведь не бросал её, не отказывался. Охотник был болен, а как только поправился, сразу приехал, и в вечной любви Китнисс мне не клялась… Она произнесла всего лишь одно слово: «Можно». По-видимому, со мной она просто решила попробовать стать счастливой. Прямо как мои родители… «Гейл – часть меня, и эта часть всегда будет любить его. Но я хочу двигаться дальше», – кажется, так она сказала. А я просто не обратил внимания, потому что не захотел. Пропустил мимо ушей?! Сам виноват! − Как дела? – слышу я обеспокоенный голос Хеймитча у себя за спиной. Похоже, даже дверь забыл запереть. Ладно… Всё равно красть уже нечего. − Никак, − грубо отвечаю я, не поворачиваясь. – Хоторн вернулся. − Видел, − даже во вздохе ощущается не нужное мне сочувствие. – Чуть ваш дом по брёвнышкам не раскатал. Я даже хотел выйти, объяснить, что вы с солнышком любите друг друга, и она вполне счастлива. − Что ж не вышел? − огрызаюсь я. − Старый – не успел, − оправдывается бывший тренер, а затем выдерживает такую длинную паузу, что я успеваю забыть о нём. – Делать-то что будешь? − А что тут делать? – Поворачиваюсь к старику лицом и замечаю, что тот уже развалился в моем кресле и попивает коллекционный коньяк, который сам же и подарил на Рождество. И где нашёл? – Запереть Китнисс в комнате? Приковать наручниками к батарее? Смысл её удерживать? Пускай сама выбирает. Хотя и так понятно, с кем она останется. С Хоторном они были помолвлены, любили друг друга не один год, он и уехал только для того, чтобы денег на свадьбу заработать. А за меня её под галочку замуж выдали. − Так это когда было? ‒ Китнисс, наверное, будет лучше во Втором или Четвёртом. Там никто не станет шептаться за её спиной и пальцем показывать. ‒ А тебе? ‒ А я знал на что иду. Кухонная дверь с грохотом открывается наружу. Хоторн выскакивает в гостиную как ошпаренный. Глаза злые, губы сжаты. Он не смотрит ни на меня, ни на Хеймитча и только выплёвывает у самого порога: – Китнисс – моя, а если ты мужик, не станешь удерживать её печатью в паспорте. – Это не нам с тобой решать, – повторяю я. – Это её выбор. Несколько минут я просто разглядываю противоположную стену. Чувствую, что Китнисс скоро выйдет, и тогда… ‒ Хеймитч, – моя жена робко топчется на пороге. ‒ Не мог бы ты отнести записку Гейлу? Он остановился в гостинице. Аккуратный листочек, свернутый вчетверо перетекает из одних рук в другие, а я уже мысленно начинаю ненавидеть эту бумажку. Назначает свидание? Просит помочь забрать вещи? Кроткий взгляд, и она опускает ресницы, быстро поднимаясь по лестнице. ‒ Я так понимаю, ты джентльмен? ‒ прокашлявшись, иронизирует Эбернети. ‒ Иди к черту, ‒ ору я. ‒ Нет, ну, если ты даже в эту минуту, желаешь оставаться правильным и благородным, давай я. ‒ Я НЕ СТАНУ ЭТО ЧИТАТЬ. Я обещал отпустить Китнисс, если Гейл вернётся, и я сдержу свое слово. ‒ Понятно. А у меня нет ни стыда, ни совести. Я чудовище без моральных принципов, так что я почитаю. И не знаю, донесу ли до адресата, если записка мне не понравится. ‒ Третий должен уйти. ‒ А кто сказал, что третьим должен быть ты? Я не хочу отвечать. Просто смотрю в окно и тру переносицу. Через несколько минут мне придётся подняться наверх и поговорить с ней. Секундная стрелка насчитывает десятый круг. Ставлю ногу на первую ступеньку, медленно поднимаюсь по лестнице и замираю у двери её спальни, Китнисс собирает одежду. Груда её вещей с трудом не падает с кровати. Захожу в комнату жены и прислоняюсь к дверному косяку. Она сделала свой выбор, и всё же я не могу злиться. Просто потому, что не имею права удерживать эту девушку. Птицам, живущим в клетках, крылья будут мешать жить. Особенно теперь, когда её крылья отросли. Значит, мне придётся отпустить эту птицу. Я всегда хотел, чтобы она была счастлива. Со мной или нет – неважно. Пускай улыбается и радуется жизни. Ходит на охоту, плавает в озере и поёт. Глупо просить последний шанс, потому что мой выбор тоже сделан. *** До чего же странно оказаться вновь в объятиях Гейла. Он покрывает моё лицо поцелуями. Его губы повсюду: на лбу, щеках, подбородке. Горячие, властные, солёные. Наверное, я должна испытывать дикий шок оттого, что меня обнимает покойник, но я чувствую… чувствую только сумасшедшую и совершенно бесшабашную радость. Гейл вернулся. Гейл вернулся! Вернулся живой и настоящий. Он беспрестанно шепчет мне на ухо успокаивающие слова, обещает забрать из этого ада, говорит, что теперь всё будет хорошо, и мы заживём лучше прежнего. Я смеюсь и киваю, размазывая по лицу крупные слёзы, киваю до тех пор, пока не встречаюсь глазами с Питом. С Питом… Нет, мой муж не выглядит бледным. Не кусает губы и не хватается дрожащими руками за рядом стоящую стену, боясь упасть. Внимательный, сосредоточенный и как обычно уверенный в себе. Только во взгляде читается боль. Боль, смешанная с отчаянием. В голове заезженной пластинкой крутятся давным-давно произнесённые фразы: – Снова кошмар приснился? Знаешь, иногда я тоже вижу их. – Правда. И что же тебе снится? – Я теряю тебя. Теряю снова и снова… Теряет… Я тогда не спросила, а он и не подумал отвечать. Где теряет? Как? Неужели я умираю в его снах? Или Гейл уводит меня из дома твёрдой походкой? Что ему снится? Не знаю… Знаю только одно, вижу по выражению лица: кошмар Пита стал явью. − Китнисс, − Мелларк как будто нарочно обретает дар речи первым. Он пересекает гостиную широкими шагами и бодро открывает двери кухни, − поговорите там. Вам многое нужно обсудить. − НАМ НЕЧЕГО ОБСУЖДАТЬ! – огрызается Гейл, пряча меня за свою мощную спину. – Она уходит. Сейчас. Вместе со мной. − И всё же поговорить, − во взгляде Пита без труда читается вызов, − никогда не помешает. С тревогой я рассматриваю лица обоих. Каждый из них уже всё решил и отступать от задуманного не собирается. Воздух в гостиной раскалён до предела. Кажется, ещё чуть-чуть и занавески на окнах вспыхнут синим пламенем. Ещё немножко и они оба, мой муж и бывший жених, живого места друг на друге не оставят. − Идём. – Крепко сжимая руку Хоторна, я тяну его к дверям кухни. – Пожалуйста, Гейл. Я так долго не видела тебя… Мой бывший жених сдаётся и проходит внутрь тёплого помещения с холодильником и плитой. Вместе с ним в дверной проём проскальзывает Персик. Я не знаю, в какой момент времени шпиц появился в гостиной, но, похоже, на кухне меня один на один с Гейлом он оставлять не собирается. Собачонок урчит и скалит зубы, старательно отодвигая к навесным шкафам нежеланного для него гостя. Маленький, юркий и с противным лаем, он вьётся у моих ног, не позволяя протиснуться вперёд. Словно защищает или охраняет. Охраняет то, что принадлежит его хозяину. – Я не бросал тебя, Кискисс. – Гейл поворачивается ко мне лицом, отчаянно пытаясь отодвинуть ботинком без продуха лающую псину. Он говорит долго, сбивчиво и с большим количеством пауз. Рассказывает о звонках Хейзел и Хеймитча, о том, как уволился и сел на проклятый поезд. Порой он прикрывает глаза, напоминающие зеркальную гладь озера, и касается рукой правого виска. Мне хочется дотронуться до его щеки, погладить по голове, вдохнуть запах волос. Хочется, но я как будто боюсь чего-то и остаюсь стоять прижатой коленями к холодной батарее. − Отец учил меня быть осмотрительным и внимательным, и я всегда старался следовать его советам. Всегда… А вот в тот день дал волю чувствам. Зря. Оказывается, охота велась на меня с самой станции, а я попросту не заметил этого, потому что думал о тебе. На границе между Четвёртым и Третьим я остался в вагоне один. Четверо парней подошли сзади и потребовали отдать сумку, телефон и деньги. Помню, у их главаря были кривые, жёлтые зубы, а ещё он заикался. Я и без того был зол, а потому без раздумий ударил его в нос. Они отделали меня и выбросили из поезда. Моё изувеченное тело нашли только спустя два дня. Моё тело… Другими словами трудно описать то, что от меня осталось. А дальше шла бесконечная чёрная пелена. Я не понимал, где нахожусь и почему не просыпаюсь, Четыре месяца комы. Как оказалось, я очнулся в день твоего рождения – шестого февраля. Пришёл в себя весь перешитый, и из всех мест трубки торчат, Прям осьминог какой-то, а не человек. Приходил в себя постепенно. Долгое время был словно парализованный, всё слышал, но не мог ни говорить, ни двигаться, только моргал. Врачи и медсёстры называли меня Джоном Доу. Они не знали моего имени: не было документов. Впервые удалось сжать кулак десятого мая. Спасибо миссис Флэнэгэн. – Кому? – не удерживаюсь я от вопроса, обхватив себя руками за эплечи. – Миссис Флэнэгэн, – повторяет Гейл. – Эта женщина заботилась обо мне. Каждый день приходила. – Приёмная мать Финника, – печально произношу я. – Мир бывает на удивление тесным. – Приёмная мать кого? – Это друг моего… Пита. Десятого мая он женился. Я была на его свадьбе и даже слышала, как пожилая экономка сказала Мэгз, что какой-то парень сжал руку в кулак. Почему я тогда ничего не почувствовала? Почему не придала значения словам той женщины? Ответ прост. Все мои мысли занимала Клэр, наряженная в костюм одалиски, да надпись «Пит» на её шее. – А потом она принесла журнал, – нехотя продолжает Хоторн, – я увидел тебя. В красивом платье, ухоженную, нарядную и прижатую к какому-то мужику. «Китнисс Мелларк. Жена молодого капитолийского художника». Взгляд у Гейла мрачнеет, а голос становится похожим на скрип двери, у которой давно не смазывали петли. Наверное, если бы в руке моего бывшего жениха сейчас находился стакан, то он бы уничтожил несчастную стекляшку одним движением пальцев. – Это он, да? Мелларк – тот подонок, который сделал это с тобой? – Нет, – я провожу рукой по обнажённой шее, скольжу ладонью по ключицам и посильней прижимаю друг к другу кружевные края василькового пеньюара Эффи. Я так и не сняла его. Стыд чёрной змейкой выползает из глубины живота и, издеваясь, заливает моё лицо краской. Я злюсь. Злюсь на Пита. Почему он не отправил меня наверх переодеваться? Ведь я не перед кем не имею права так ходить. – Это не он. Пит спас меня и мою семью от позора. Его брат… – И почему же он не придушил своего брата? – в глазах Гейла закипает ненависть всего мира. Он с такой силой отбрасывает от себя Персика пинком ноги, что тот кубарем летит к порогу, жалобно повизгивая. – Мы заявили в полицию, – пытаюсь оправдаться я. – Давно? – Около полутора месяцев назад. – Ну, надо же как хорошо. Твоего муженька случаем ещё не избрали в президенты? Вон какой благородный! – Чего ты хочешь? – Руки начинают трястись, а к глазам подступают слёзы. – Я тебя похоронила. Похоронила и оплакала. Я не подпускала Пита к себе восемь месяцев. – А значит, на девятый подпустила? Ещё бы такие халатики? Давно ты перед ним так щеголяешь? – Ничего не было. Мы полтора месяца спали в одной постели, но дальше поцелуев у нас дело не зашло, – кричу я и вновь становлюсь подобием рака. Воспоминания о вчерашней неудавшейся попытке соблазнения мелькают перед глазами всеми оттенками радуги. – Ты любишь Мелларка? – Гейл подходит ближе и дотрагивается до моего подбородка, вырисовывая большим пальцем вокруг губ витиеватые узоры. У меня не хватает смелости ответить на такой вопрос. Даже Пит не спрашивал так. Не напрямик. Не лоб в лоб. А что-то вроде: любить меня у тебя есть причины? Тысяча причин. За всё… И мой ответ: «Можно». Не люблю, а можно… В какой-то момент мне просто захотелось быть с ним. Я сама не поняла, как так вышло. Я устала бороться с его упрямством, обстоятельствами, Хеймитчем и доктором Аврелием. Боялась потерять. Ревновала, потому что привыкла. Могла ли принять любовь за благодарность? Вдруг я просто послушалась их всех, сдалась и решила, что так будет лучше? – Пит добрый и сильный, ‒ тихо произношу я, обращаясь к вазе с цветами. – Мне неплохо с ним. – Тогда давай убежим. Прямо сейчас: Во Второй или ещё куда-нибудь, – Гейл вплотную прижимает мою спину к своей груди, обхватив руками за плечи. – Без разницы куда, только вместе. – Не могу, – мой голос дрожит, а в носу начинает чесаться, я с трудом удерживаю руку на месте и ровно на дюйм высвобождаюсь из объятий бывшего жениха. – Он меня не отпустит. Ни за что на свете не отпустит. – Ты что, вещь? – взрывается Хоторн и с силой поворачивает меня лицом к себе. – Никто тебя не заставит с ним жить, если ты не захочешь. – Почему ты не позволил мне узнать? Почему не прислал хотя бы весточку. – Когда я увидел твою фотографию, дело пошло лучше. Злость как будто давала мне силы и заставляла двигаться вперёд. Начал жизнь с нуля, разрабатывал каждую мышцу. Были проблемы со слухом: в ушах война — перестрелка, взрывы. Изображение часто множилось. Я знал, что в коридоре висит одна люстра, но видел их миллиард. Руки и ноги не работали долго, а речь и вовсе походила на рыбье бульканье. Ушиб головного мозга и защемление нервов. Сейчас всё почти прошло, только иногда чувствуется какое-то онемение в левой руке. Повезло, что не сломал позвоночник, — тогда бы вряд ли выкарабкался. Но я не мог вернуться калекой. В июне я написал матери три письма, но она не ответила ни на одно. Позже та самая Мэгз и сообщила мне, что некий Гейл Хоторн с середины октября лежит в могиле. Видимо, она решила, что моя голова по- прежнему не в порядке. – Хейзел продала дом и уехала в Седьмой в начале июня. – Теперь я тоже это знаю. Том и Лиззи смотрели на меня, как на приведение. – Ты и есть привидение, – шепчу я одними губами, – я и не знаю, что с этим делать… – Кискисс, – его рука вновь ложится на моё плечо, – ведь ты по-прежнему любишь меня. – Не спрашивай меня ни о чём, Гейл. – А у кого мне тогда спросить? – в глазах Хоторна вспыхивает нечеловеческая ярость. Кажется, ещё мгновение и он разнесёт кухню в щепки. – Куда ты пойдёшь из такого дворца?! Знаешь ведь, что я беднее церковной мыши. Деньги мне одолжила та женщина. И я верну ей всё до последнего цента, как только восстановлю документы и найду работу. – Дурак! – я тоже не сдерживаю себя. – Думаешь, дело в доме и тряпках? Я не могу так с ним. Просто дай мне время. Я поговорю с Питом, и тогда… – Тогда? – Серые глаза смотрят с подозрением. – Я дам тебе знать. – Ладно. Буду ждать в местной гостинице. Гейл уходит, и я в изнеможении падаю на стул у окна. В голове такая каша, что впору завязнуть. Словно мозг атрофировался и стал противной, склизкой жижей. Сказка, сон или чья-то злая шутка? Гейл… Пит… Кому-то всё равно будет больно. Бывший жених. Фиктивный муж. Я подлая, эгоистичная, мерзкая дрянь, потому что люблю обоих. И не могу без них. Ни без одного. Это неправильно, но я ничего не могу поделать. Гейл едва не умер из-за меня. Пит собрал меня по кусочкам. Прошлое и настоящее… Просто нужно время. Я всё обдумаю и решу. Сама. Без чьей-либо помощи. Я должна подумать. Найти решение. А пока… Вырвав из блокнота на холодильнике листок, я складываю его вчетверо:

«В семь вечера. На нашем месте».

Китнисс.

А пока, нужно поговорить с Питом. Я сама не знаю, что буду делать с этой запиской. Не голубиной же почтой её отправлять. Может, сунуть какому-нибудь мальчишке за доллар. Или…И я покидаю своё убежище, распахивая двери. – Здравствуй, солнышко, – Хеймитч встречает меня, широко разведя руки в стороны и изображая пламенные объятия. Сидит в кресле и попивает свой же коньяк. На тонких губах играет кривоватая улыбка, но серо-зелёные глаза смотрят внимательно, прозорливо и с осуждением. Он знает. Этот старый пройдоха нутром чувствует мои мысли. – Хеймитч, не мог бы ты отнести записку Гейлу? Он остановился в гостинице, – прошу я, протягивая ему листок. – Передам, – усмехается старик, а я, повернувшись к нему спиной, начинаю подниматься по лестнице. Мне страшно смотреть Питу в глаза. И всё же в одном я уверена на сто процентов: муж придёт поговорить со мной, но непременно выждет время. Сбросив голубой пеньюар, я встаю под тёплые струи воды. Капля за каплей. Капля за каплей. Вода приятно ласкает тело и успокаивает нервы. Мои руки перестают дрожать, однако сознание по-прежнему путается в действительности. Я даже забываю вытереться и накидываю домашнее платье на влажную кожу. С трудом собираю мокрые волосы и промокаю их полотенцем. Мне нужно хоть что-то делать. И, наскоро заплетя косу, я принимаюсь перекладывать вещи. Мне не нравится, как они лежат. Так много полок занято и при этом столько свободного места. Сбросив одежду на кровать, я начинаю раскладывать её в новые стопки. – Собираешься? – Мелларк стоит у дверей, прижавшись к дверному косяку. Он так и не успел переодеться. – Пит, Гейл приехал, – только и могу произнести я. – Я заметил, – он улыбается мне такой ласковой улыбкой, что под ложечкой начинает неприятно посасывать. – Чем будем завтракать? – Пит, – я качаю головой. Неужели он не понимает, что нам сейчас не до шуток? – Гейл вернулся. – И что ты чувствуешь? – Тревогу. По мне как будто асфальтовый каток проехался. Гейл приехал, и я не знаю, что делать. – А по-моему, знаешь, – мой муж обводит рукой кровать и странно прикрывает глаза. – Если ты хочешь уйти, я не буду тебя удерживать. Дыхание в груди застревает. Не может быть. Этого просто не может быть! – Иди, Китнисс, – повторяет он. – Гейл вернулся. Я силюсь отыскать хоть одно объяснение. Почему? Зачем? Но в голову приходит только глупое обещание, сказанное ещё в середине января: «Я разведусь с тобой в тот день, когда Гейл Хоторн встанет из могилы и потребует вернуть тебя ему». – Ты? – вскрикиваю я. – То обещание. Оно… – Нет, – Пит едва поводит подбородком. – Я бы наплевал на своё обещание, но ты любишь не меня…