Нет худа без добра

Два дня спустя. Десятое августа, вечер. Вечерний перрон гудит, тарахтит и вибрирует. Длинные зеленоватые поезда с черепашьей скоростью снуют вдоль тяжёлых стальных рельс, унося с собой мужчин, женщин, детей и их несостоявшиеся надежды. Сегодня ветрено, а непрекращающийся назойливый дождь как будто специально подразнивает прохожих, оставляя на сером асфальте крупные капли. Гейл кутается в кожаную куртку, держит надо мной чёрный зонт с широким куполом и поминутно сжимает мою правую руку без кольца, словно проверяет, не сбежала ли я от него. Прим и мама ушли минут пять назад. С нами они не едут: нужно утрясти все дела в больнице и забрать документы Утёнка из школы. О месте нашего пребывания я напишу им позже, лишь бы с Хейзел и ребятишками в Седьмом всё получилось. До отправления поезда остаётся минут десять, а я по-прежнему продолжаю вглядываться в малознакомые хмурые лица людей, бегущих вдоль железнодорожных путей. Не пришёл… А мог бы хотя бы проводить. Поёрничать в последний разок. Не захотел! Значит, врал, когда говорил, что как отец мне. Обиделся… – Пойдём уже, Кискисс, – просит Гейл, показывая взглядом на пятый вагон. – Эбернети не придёт, да и не нужен он нам. – Справа от Хоторна стоит чёрная прямоугольная сумка на колёсиках. Она поместила в себе все его и мои скромные пожитки. Оказывается, у меня очень мало вещей, или их осталось так мало после того, как мой жених приказал оставить всю капитолийскую одежду. – Сейчас, – тихо отвечаю я, бросая последний взгляд на толпу. Не пришёл… – Мисс Эвердин? – смуглый, остроносый мальчик в кепке дёргает меня за рукав голубого плаща – единственной вещи из прошлой жизни, которую разрешил взять Хоторн. – Миссис Мелларк, – привычным тоном поправляю я, а паренёк пожимает плечами. – Неужели так трудно запомнить?! Эвердин – моя девичья фамилия. Меня зовут Китнисс Мелларк, – горячусь я и тут же тушуюсь под хмурым взглядом серых глаз. – Вам просили передать, – мальчишка достаёт из кармана помятый белый конверт и протягивает мне. На лицевой стороне свёртка большими аккуратными буквами выведено: «Китнисс Эвердин. Отдать лично в руки». Я без труда узнаю почерк отправителя. Его почерк. Принимаю конверт и дрожащими руками надрываю бумагу. Внутри лежит небольшая записка, починенный медальон с фотографиями моей семьи и какие-то бланки, исписанные печатным шрифтом. Спрятав медальон в карман, быстро пробегаюсь глазами по аккуратным строчкам. Не знаю отчего, но дышать становится больно…

«Высылаю документы о разводе. Поставь свою подпись и отдай мальчику. Свидетельство о расторжении брака пришлю, куда скажешь. Не бросай лечение. Сеансы с доктором Аврелием оплачены до конца года. Вчера звонили из деканата – ты поступила. Будь счастлива.

Пит».

А раньше он всегда писал: «Твой муж». Как мы докатились до такого? – Ну, и что там? – интересуется Гейл, едва я отвожу взгляд от записки. Передаю ему письмо и отворачиваюсь. – С этим доктором ты общаться не будешь. Не нужны нам подачки Мелларка. Подыщем другого врача в Седьмом. Нужна ручка. У тебя есть ручка? – обращается он к посыльному, но тот отрицательно качает головой. – Миссис, у Вас не найдётся ручки? – просит он у рядом стоящей женщины с темно-синим чемоданом. Она долго роется в сумке, но все же протягивает Хоторну пишущий инструмент. – Спасибо, – чеканит мой жених, разворачивая сложенные вчетверо протоколы, и передаёт ручку мне. – Не пишет, – говорю я, вдавливая стержень в ни в чём неповинные листы и пытаясь поставить мелкую закорючку. – Дай-ка мне, – Охотник забирает ручку и тщательно расчёркивает её на конверте. – Чернила не закончились. Просто постарайся. Я слушаюсь и прикладываю усилие. Подпись выходит понурая и завалившаяся на бок. – Ну, вот теперь точно мисс Эвердин, – дрожащим голосом признаюсь я, убирая бумаги в конверт и протягивая их парнишке. – Не переживай, – довольно отзывается мой спутник, возвращая серебристую вещицу хозяйке. – Уже через пару недель станешь миссис Хоторн. – Китнисс Хоторн, – тихо произношу я, глядя пустым обречённым взглядом в спину удаляющемуся гонцу. Миссис Хоторн. Я до колик в печёнках мечтала стать ей. А теперь мне всё равно… – Поднимайся, – мягко говорит Гейл, поворачивая меня к себе. – А то поезд уедет без нас. Займём места. Прикрываю глаза. Почему-то мне до дрожи в коленках хочется, чтобы железнодорожная машина уехала одна. Ну, или хотя бы без Китнисс… запинаюсь … Эвердин. Девичья фамилия кажется тяжёлой, чужой и давно потерянной. Я не хочу быть снова Эвердин. И фамилия Хоторн мне ни к чему. Я Китнисс Мелларк. Мне нравится быть Китнисс Мелларк. А если так… то ещё ничего не поздно исправить. – Мальчик, – хочется закричать мне во всё горло, но изо рта вываливается только жалкий кошачий писк. – Вернись! – Нужно забрать конверт с подписью и разорвать его в клочья. Не хочу разводиться! Не хочу! Только из всего произнесённого сердцем монолога живым и правдивым оказывается только одно слово – поздно. Парнишка стирается с толпой, а сильные руки Гейла подбрасывают моё тело вверх и ставят на железную ступеньку, заставляя двигаться вперёд. Состав, пошатываясь, трогается с места, а я сжимаюсь в комочек от ужаса и отчаяния. Поздно. Надо было думать раньше. Я решила уехать с Гейлом, решила в тот момент, когда пришла на наше место. Когда он убеждал и приводил аргументы, когда признала, что это единственно правильное решение. Ведь я всегда любила Гейла… Пит – это другое, совершенно другое. Он справится без меня. Шагая по жёлто-синим дорожкам, я почти не обращаю внимания на обстановку вагона, лишь иногда зацепляясь краем глаза за тёмно-бордовые занавески с изображением чёрной птицы, напоминающей ласточку. Хоторн старательно тащит меня вперёд и притормаживает только у девятого купе, ставя сумку с вещами на пол и распахивая передо мной двери. Не говоря ни слова, бухаюсь на кожаное сидение и отворачиваюсь к окну, покрытому мелкими бисеринками дождевой воды. Тем для разговора нет. Мы оба молчим, молчим до тех пор, пока молоденькая проводница в кокетливо обёрнутом вокруг шеи шарфике не заходит в наше унылое убежище. – Ваши места нижние, – кротко говорит она, кладя на железный столик два пакета с постельным бельём, – до Дистрикта-11 попутчиков не ждите, но перед ним часа за два будет вынужденная остановка минут на сорок. На этой станции происходит дозаправка и смена локомотивов, там можно и продуктами запастись. – Хорошо, – кивает Гейл, и дверь за проводницей закрывается. Медленно поворачиваю голову к своему жениху. Он такой же как и раньше. Ни на йоту не изменился. Красивый, высокий, статный. Мой… Живой и здоровый. Что ещё нужно? Я ведь так хотела, чтобы он вернулся, взял за руку, прикоснулся губами к шее. Дня не проходило, чтобы не думала о нём. По крайней мере, до июня… И вот теперь Гейл рядом. Я могу касаться его. Просто нужно постараться забыть прожитый год и начать жизнь с того момента, как он уехал. Гейл вернулся – с остальным покончено. Нельзя любить двоих одновременно. Я нужна Хоторну. Он вернулся ко мне из ада. Пит справится. Пит справится без меня. – Будешь спать справа или слева? – спрашиваю я, поднимаясь с сиденья. Мне хочется сделать для Гейла что-то хорошее, проявить заботу, ласку, любовь. Застелить постель – это такая малость, почти ничего не стоящая, но ведь нужно же с чего-то начинать совместную жизнь, так ведь? – Без разницы, – пожимает плечами он, – смотри, где тебе будет удобнее. – Ладно. Я тянусь к верхней полке за матрасом, однако мой жених оказывается быстрее. Наши руки соприкасаются, но… я ничего не чувствую. Ни малейшей искорки. Словно чужой, просто знакомый. «Ничего страшного, – твержу я себе, разрывая полупрозрачный пакет, – нам нужно время. Пройдёт совсем немного времени, и всё будет лучше прежнего». – Мы правильно сделали, что уехали из Дистрикта-12. Там бы нам не дали жить спокойно. Это какое-то проклятое место. – Мугу, – соглашаюсь я, вынимаю чуть влажные простыни. Постельное бельё пахнет сыростью, но при этом совершенно чистое. На нём не прослеживается ни единого, даже самого захудалого пятнышка. Значит, стирали, а это уже большой плюс. Стараясь не вспоминать время, когда я точно так же стелила постель для нас с Питом, тщательно взбиваю подушку и разглаживаю на простыне несуществующие складочки. Гейлу будет удобно. Пусть отдохнёт как следует. – Встань, пожалуйста, – прошу я, перетаскивая второй матрас на сиденье слева. Гейл встаёт и отходит к дверям. Около его руки что-то звякает. Цепочка, шпингалет, задвижка? Неважно… Я принимаюсь рвать второй пакет, но ловкие пальцы моментально отнимают его и разворачивают меня спиной к стене. – Оставь, – шепчет Охотник, жадно вглядываясь в мои глаза. – Нам хватит одной кровати. – Будет тесно, – пытаюсь вырваться я, но он не пускает. – Надо было сделать это ещё тогда, в лесу. Тупой идиот. И зачем слушал мать и соблюдал дурацкие традиции? Неуёмная жадность торопливо перетекает из серых глаз во властные руки. Мой жених впервые с момента приезда целует меня в губы. Тогда, в доме, именуемом гигантской божьей коровкой, он целовал мои брови, щёки и подбородок – всё, до чего мог дотянуться. Всё, кроме губ. Сегодня он нарушил этот запрет. Я пытаюсь отвечать. Честно пытаюсь, но… Снова ничего не чувствую. Кровь не бежит по жилам быстрее, сознание не плавится. Мне не приятно и не противно. Мне – никак. Где они? Куда подевались те ощущения, которые я испытывала, когда он прижимал меня к дереву в лесу, когда учил метать ножи, когда мы прощались на вокзале? Даже голова не кружится… Словно я целуюсь с мраморной статуей. Красивой, но холодной. Ничего. Ничего! Ничего… Ничего бодро держит мой разум в своих ледяных объятиях до тех пор, пока правая рука Гейла не ложится на мои ягодицы, а левая не пускается в пляс, шаря по груди и отчаянно пытаясь расстегнуть несколько пуговиц на рубашке. Моё тело напрягается. Я чувствую себя струной на скрипке, натянутой до предела. Сердце не контролирует разум, который отчаянно подаёт всем конечностям только один сигнал: «Не хочу. Нельзя!». Ладонь привычным жестом упирается в ключицу, спина чуть подаётся назад, но … Гейл не собирается меня отпускать. Не понимает или делает вид, что не понимает? Я хочу, чтобы он остановился. Почему Пит всегда чувствовал, когда нужно остановиться? Почему он останавливался? Всегда сам останавливался! – Нет! – я со всей силы отталкиваю от себя Хоторна и, прикрывшись одеялом, отползаю на край сидения к самому окну. – Я не хочу. – Почему? – в голосе сквозит непонимание, смешанное с обидой. Я боюсь поднять голову и взглянуть в глаза цвета грозовой тучи. Наверняка увижу в них упрёк, разочарование и ярость. – Гейл, – сбивчиво начинаю объяснять я, – мне пока не просто, очень не просто. Я работала с доктором Аврелием, пытаясь устранить последствия посттравматического синдрома после изнасилования, но пока он от случая к случаю даёт о себе знать. Нужно время. Мой первый раз трудно назвать потрясающим. У меня не было положительного опыта. Для меня секс – это прежде всего грязь и мерзость, а не приятные ощущения от близости с возлюбленным. Но мы с тобой пережили немало волнительных моментов, и я постараюсь вспомнить их, и, может быть, через несколько месяцев снова захочу тебя. – Поэтому Мелларк так и не прикоснулся к тебе? – краем глаза я замечаю, как Хоторн чешет затылок. – Поэтому. – Ладно. Наверное, ты проголодалась. Принесу чай. Через пару минут Гейл показывается в дверях с полными кружками коричневатой, приятно пахнущей бергамотом жидкости. Я разворачиваю из фольги запечённую индюшку и достаю картошку, щедро посыпая её свежей зеленью и огурцами. Порезав мясо на части, передаю жениху пластиковую тарелку с индюшачьей ножкой. – Сэй постаралась на славу, – улыбается Гейл, вгрызаясь зубами в окорочок. – Ещё бы, – на этот раз улыбаюсь и я. – ей целый год никто охотничьих трофеев не приносил, а тут бац и целая сумка. И сам Гейл Хоторн в придачу. – Да она едва не поседела, когда меня увидела. На ноги поглядела и почти креститься начала. Наверное, решила, что я не то дьявол, не то приведение. Даже поварёшкой в бок потыкала и всё охала, когда я ей про больницу рассказывал. По-моему, Сэй единственная, кто понял… – Понял, что? – спрашиваю я. – Неважно, – как-то странно отнекивается он. – Значит, ты не охотилась и в лес не ходила? – Не охотилась, – понуро отвечаю я. – В лесу была один раз только тогда, когда совсем тошно стало. Лес стал моей последней надеждой. И единственный кто помог мне тогда. – Что же ты делала целый год? – Училась выходить из дома, боролась со своими страхами, общалась с доктором Аврелием, сидела над учебниками, – прикусываю губу и осторожно касаюсь его руки. – Я поступила в главный университет Капитолия, Гейл. Сама. Мне нужно в ближайшее время написать заявление. Возможно, удастся перевестись в колледж Второго. Я выбрала профессию «социальный работник». – Ты правда хочешь учиться? – он смотрит так, словно не может поверить. – Правда! Пит говорит, что человеку с образованием открыты все двери мира. Я буду помогать женщинам и детям, попавшим в трудные жизненные обстоятельства. Ты бы тоже мог учиться. Заочно, например. Я бы во всём помогла тебе. – Какую ещё чушь нёс твой разлюбезный Мелларк? – Гейл начинает закипать, словно железная кастрюля с супом, ещё немного и прольётся белой пеной, затопив и ошпарив всех вокруг. – Им что без специального образования помогать нельзя? – Ничего не говорил, – пытаюсь успокоить его я и, поднявшись на ноги, хватаю в руку опустевшие кружки. – Пойду, сполосну. Вдруг перед сном снова захотим пить. Из купе я выбегаю стрелою. Гейл даже слышать не может про Пита. Одно слово мгновенно рождает взрыв. Что ж придётся тщательно следить за своей речью и думать. Думать прежде, чем что-то говорить. У туалета уже выстроилась целая очередь. Видимо, многие поужинали и, стремясь отдать последний долг гигиене, собираются идти на боковую. Вздохнув, я встаю в самый конец. Нет худа без добра. Чем дольше я простою здесь, тем больше вероятность того, что мой попутчик успокоится. Очередь двигается медленно, но я никуда спешить не собираюсь и специально пропускаю вперёд пожилую женщину с ребёнком. В рядом находящемся купе начинают раздаваться всхлипы, как будто плачет кто-то. Качаю головой и, вытянув руку, дёргая ручку три раза. Дверь отворяется только через полминуты. Заплаканная, немного взъерошенная проводница по-детски трёт красные глаза и шмыгает носом. «Совсем молоденькая, – думаю я, разглядывая тонкую полупрозрачную кожу без единой морщинки. Ей, скорее всего, даже восемнадцати нет». – Что Вам нужно? – недовольно спрашивает она. – Я думала, у Вас что-то случилось, – объясняю я, замечая в изящных немного подрагивающих пальчиках знакомую обложку. «Жизнь и странствия Бенджамина Уозлика». Что ж, судьба, иногда ты бываешь на удивление «доброй». – Просто читаю книгу, – разводит руками девушка. – Не переживайте, – хмурюсь я, удивляясь своей чувствительности. – Сара наберётся смелости и приедет к Бену. Они излечат друг друга и проживут долгую счастливую жизнь, – повторяю я слова, сказанные когда-то Питом. – Да при чём тут Сара и Бен? – зло пищит проводница. – Госпожа Зельц умерла. Вот кому нужно посочувствовать. – Так ведь она сбежала с любовником, – с трудом сдерживаю смех я. – Сбежала, но вернулась. Она бросила Сэма и пришла к мужу. Поняла, что любит его, но этот жестокий человек не смог простить свою жену. Госпожа Зельц свела счёты с жизнью с помощью пистолета своего отца. – Понятно. – Вряд ли Вам понятно, – девчонка вспыхивает и дёргает дверь, которая заедает. – Меня понимает только Мэйсили. Искупление и возмездие. Все люди совершают ошибки, но если они искренне раскаиваются, их должны простить. Тот, кто не может простить, совершает ещё большую ошибку. – Жаль, что у человека нет окошечка, благодаря которому можно взглянуть на его душу, – добродушно встревает в разговор старушка, которую я пропустила в туалет. – С одной стороны, это, безусловно, хорошо, но с другой, существуй такое окошко, и оно бы сэкономило нам уйму сил и времени, – а затем она обращается ко мне: – Идите, мисс, а то кто-нибудь опять воспользуется Вашим благородством. Промыв стаканы и ополоснув лицо холодной водой, я неторопливо возвращаюсь в своё купе. Как могу тяну время, улыбаясь беззубым малышам и их родителям. Делаю вид, что разглядываю птичек на шторах. Почему в лесу всё казалось простым и лёгким? Почему я радовалась, когда Гейл кружил меня по нашей поляне, а сейчас не могу… У нас же появился план, и я обязана ему следовать. Я должна остаться с Гейлом. Это правильно. Когда я отодвигаю двери, мой жених лежит на постели, вытянувшись во всю длину. Задёрнул шторы, включил большой свет и читает какую-то газету, старательно шурша бумагой. – Какой-то Эванс собирается писать книгу про Дистрикт-12? – скучающим тоном произносит он. – Не какой-то, а какая, – в сердцах поправляю я. – Кларити Джун Эванс. Звезда Капитолия. – Наверняка уже вовсю тянет свои скользкие щупальца к Питу. – Знаешь её? – В Четвёртом познакомились. Танцевала на свадьбе у Финника. – Журналистка? – Чёрные как смоль брови поднимаются к основанию волос, образуя на широком лбу глубокие борозды. – Танцевала? – У неё много талантов. – Я осторожно присаживаюсь сбоку и касаюсь его щеки. Если уж знать, то наверняка, а не мучиться неопределённостью. – Ты против моей учёбы? – Я не против. Учись, если хочешь, – тут же отзывается он, вновь возвратившись к газете. – Просто честно не понимаю зачем. Ничего. Лес в Седьмом просто чудесный. Мы будем охотиться, и я привыкну к нему. Мы никогда слишком много не разговаривали. Когда ведёшь охоту не до болтовни, надо сидеть тихо и держать ухо востро. А после помолвки, мы вообще вместо разговоров старались больше целоваться. Я всегда думала, что мы понимаем друг друга без слов, по одному взгляду или жесту. Ничего, скоро всё вернётся на круги своя. И пожелав жениху спокойной ночи, я ложусь на свою кровать. *** – Ты больше не убираешь волосы в косу? – спрашивает Гейл, пока я, расчёсывая густые пряди, распускаю их по плечам. – Тебе не нравится? – тушуюсь я под его пристальным взглядом. – Нравится, просто непривычно. На охоте так не походишь. – Ладно. – Старательно хлопаю по карманам, пытаясь отыскать резинку. Я перестала заплетать волосы в косу где-то около трёх недель назад. Хотела сделать Питу приятное. Он любил смотреть и касаться распущенных слегка волнистых волос… – Пожалуй, стоит купить еды на той станции перед Одиннадцатым, – предлагает Хоторн, лениво помешивая размокшую вермишель. – Или хотя бы посмотреть какие там цены. Вы часто выходили на станциях, когда путешествовали до Четвёртого? На остановке обычно всегда торгуют готовыми блюдами. Я покупал жареную картошку. Повезло: даже не отравился. – Мы пару раз выходили подышать, а ужинали и обедали в вагоне-ресторане. – Ну, естественно, – мой жених с такой силой вцепляется в пластмассовую вилку, что мгновенно ломает её пополам. – Как же я, дурак, сам не догадался?! – Гейл, – я пересаживаюсь к нему на сидение и осторожно подкладываю другую вилку. – Я не горюю из-за того, что мы не можем позволить себе вагон-ресторан и в нашем купе на четырёх человек нет своей ванной комнаты. Я жила в бедности восемнадцать лет и проживу ещё столько же. Ты и без того здорово потратился, чтобы обеспечить мне этот комфорт. Себя ты так не баловал, уезжая во Второй в общем вагоне с деревянными сиденьями. – Бедность угнетает, Кискисс, – он берёт новую вилку, но смотрит нарочито в окно. – Теперь ты не понаслышке знаешь, как классно жить, не считая деньги. – А ты почаще называй меня Кискисс, – пытаюсь шутить я, чмокая его в щеку, отчего Гейл расцветает на глазах, – и я буду считать себя богаче жены президента. За завтраком мы болтаем около четверти часа о всякой ерунде . Я нарочно обхожу стороной тему, касающуюся Капитолия. Не знаю, как много знает Хоторн о Цинне и моей «грандиозной карьере модели», но лучше не рисковать. Потом, через некоторое время, я раскрою ему все свои тайны. – Помою руки перед прогулкой. – Серые глаза впервые за последние трое суток становятся ласковыми. Гейл тянется к моему рту губами, но я неловко разворачиваюсь, и он оставляет смачный поцелуй на моём виске. – После того, как помоешь руки, – вновь пытаюсь отшутиться я. – Замётано. Он смеётся таким чистым задорным смехом, что по сердцу невольно начинает разливаться радость. Настоящая подлинная радость. Сомнение уступает место уверенности. Никакой ошибки быть не может. Гейл – моя судьба. Когда он уходит, я принимаюсь собирать мусор и оттирать пятна с заляпанного стола. Всё кажется простым и милым. Поезд сбавляет скорость. Через минут пять-десять мы прибудем на станцию. Станцию, недалеко от которой расположен домик Руты и Цепа. «Да что ж за наваждение такое! – взрываюсь я, со всей силы кидая в пакет несчастную коробку из-под вермишели. – Забудь уже своего бывшего мужа! Никто никому ничего не должен! Ты сделала свой выбор и не смогла окликнуть мальчишку. Не позвонила. Не написала. Даже о том, что уходишь, передала через Хеймитча. Не смогла посмотреть ему в глаза и просто пряталась в «кукольном домике». Даже забрала вещи, когда Пита не было дома. Трусиха…» Не прекращая себя ругать, я устраиваю мусорный пакет в углубление между постелью жениха и столом. Уголок белого кружева, заткнутый за подушку, щекочет мою руку, и я неудачно поправив сбившуюся простыню, вытаскиваю тряпицу на воздух. Платок? Ещё один? С двумя зелёными буквами: К.Э., вышитый Прим. Только немного сероватый, как будто долгое время провалявшийся в пыли и не отстиравшийся. Неужели Гейл хранил мой платок так долго? Нет, не мог. Его же ограбили тогда. Вообще никаких вещей не оставили. Даже куртку сняли. Да и не дарила я ему ничего, потому что этот платок был у… – Кискисс? – пальцы Хоторна обхватывают мои запястья. Он словно пытается привлечь моё внимание, а я никак не могу свести концы с концами и распутать этот клубок из мыслей, запутавшихся в моём сознании. Вероятно, тут есть только одно объяснение. – Ты был в лесном домике? – Что? – Ты был в лесном домике? – я никогда раньше не позволяла себе кричать на Хоторна, но теперь не могу сдержать эмоций. – Был в лесном домике и отвязал мой платок. А где его платок? Что ты с ним сделал? Оставил там или сжёг? – Я не был ни в каком лесном домике. – Не ври! – Тогда и ты не ври! – Гейл тоже повышает голос. – Как так вышло, что мы с тобой шесть лет охотились, но я ни сном, ни духом не знал об этой лачуге? А этот тип пришёл в лес от силы один раз, и ты ему сразу открыла все тайны. На кой чёрт ты привела его в наш лес? – Такого чёрта, что у меня выхода не было. Он бы уехал, и тогда… – я замираю, боясь сказать правду и окончательно расстроить Гейла. – Что тогда? – Серые глаза наливаются кровью. – Я нашёл эту хижину случайно, когда бродил по лесу после свидания с тобой. А ты, выходит, давно знала о ней. Не захотел оставаться под открытым небом, затопил печку и поджарил кролика. А тут такая красота: кровать и ваши платки. Чем он тебя таким одарил, что ты на него молиться готова? Говоришь, спас от позора. Да он тебя в этот позор и загнал, когда прикрыл зад своего братца-подонка. Знаешь, что бы я сделал? Знаешь? – Знаю, – тихо отвечаю я, – Ты бы убил. Убил и сел. – Да. – А знаешь, что бы было со мной? – я смотрю на него в упор, не пытаясь отвести взгляда. – Я бы умерла. Или свихнулась. Во время прогулок к тебе в тюрьму с целью отнести передачку. Ты бы отомстил не за меня, а за себя. За свою поруганную честь. Возможно, Пит – хороший спасатель только в кавычках, но он всегда был рядом, каждую минуту. Он заставлял меня идти, заставлял двигаться, когда я не хотела вставать с постели, учил бороться с темнотой, заставил лечиться у психиатра. Ты даже не представляешь, через что он прошёл ради меня. Он стал грушей для битья, на которой я ежедневно вымещала свою злость за поступок Рая. Он терпел мои истерики, мою злость, мою беспомощность. Когда я не могла идти, он шёл вместо меня. Я распалась в прах, и именно Пит собрал меня из кусочков. – Если Мелларк такой хороший, что ж ты делаешь здесь? – Да потому что он предоставил мне выбор, отпустив, а ты потребовал уйти с тобой, – хочу сказать я, но лысый низенький мужчина с густыми усами прерывает меня на полуслове, со скрипом отодвигая дверь. Я не заметила, как поезд затормозил на станции и остановился. Не заметила, как этот усатый нахал ворвался в наше купе, томно расхваливая свой товар, не заметила, как потеряла саму себя… – Эй, молодёжь, как настроение? Куда собрались? Украшениями интересуетесь? Натуральное золото из самого Капитолия, и самое главное – почти даром. Посмотрите? – Нет, – строго говорю, указывая вошедшему на дверь. – Нам ничего не нужно. – Кольца обручальные есть? – Гейл как будто специально не слышит меня, приглашая противного торгаша к столу. – Есть, – тот довольно потирает ладонями. – Сейчас что-нибудь подберём. Стоянка сорок минут. Успеем. – Гейл, – молю я, касаясь его плеча. – Я должен тебе кольцо, Китнисс. Тут дело решённое.. – Китнисс – редкое имя и очень красивое, – радуется торгаш, широко улыбаясь, а я замечаю, что на верхней челюсти у его не хватает одного зуба. И как умудряется не шепелявить? – Начнём-ка с молодого человека. Есть у меня одно колечко, лишь бы размер подошёл. Потрясающая гравировка. Капитолийская. И как раз с именем «Китнисс». Другого такого нигде не найдёте. Мастер делал. Девушке потом подберём, я вам дам адресок и ей тоже гравировку сделаете. Да где ж оно? Наконец, мужчина находит нужную вещь и передаёт Гейлу. Я склоняю голову и… сердце в груди припускается галопом, кружась вокруг лёгких и позвоночника. Та самая витиеватая «К» с загогулинками и «И» прямо как на моём. Быть не может, но это и есть потерянное кольцо Пита. Поверить не могу... Милая, дорогая Эффи, какая же ты молодец, что тогда сделала эту дурацкую гравировку. Нет худа без добра. Упавшее наземь, надетое самим Питом , «испорченное» Бряк и украденное капитолийскими бандитами, оно нашло меня с помощью нахального торгаша, чтобы объяснить и развеять все сомнения… – Мало, – говорит Хоторн безуспешно, пытаясь втиснуть палец в тонкий обруч. – Жаль, – искренне расстраивается продавец, протягивая руку. – Придётся примерить другое. – Вы торгуете краденным? – я оказываюсь проворней и стаскиваю кольцо с пальца Хоторна. – Чего это Вы придумываете, девушка? – хохочет вошедший, но его маленькие чёрненькие, как у крысы, глазки начинают опасливо бегать. – Эта вещь принадлежит моему мужу. Его обокрали пару месяцев назад в Капитолии. – Вашему мужу? – удивляется мужчина, отступая назад и поглядывая на сжимающего кулаки Гейла. – Пита Мелларка. Капитолийского художника. Его ограбили и чуть не убили. И, похоже, это были Ваши подельники. – С ума сойти! – кричит он, открывая дверь и просовывая туда голову, – как только не оскорбят честного продавца нечистые на руку покупатели, лишь бы за покупку не платить, – и стремглав покидает наш вагон. Я хохочу ему вслед, прижимая к груди самую большую драгоценность в своей жизни. – И поделом тебе. В следующий раз будешь думать! – Что за цирк ты устроила? – голос Гейла похож на крик раненого животного. Кулаки трясутся, а лицо перекошено от дикой ярости. – Какого к чёрту мужа? И вот тогда я начинаю понимать истину, о которой когда-то говорила мама. Она знала. То же самое прошла вместе с Метью Мелларком. Я больше не люблю Гейла. И, наверное, никогда не любила. По крайней мере, так, как он любил меня. Первая любовь и хороша тем, что она первая. Я просто приняла дружбу за любовь. Хейзел и папа с дядей Джаредом без конца твердили нам с детства, какой чудесной парой мы будем, когда вырастем. Отец словно завещал мне это, как последнюю волю, которую я не могла нарушить. А потом случились те люди, которые проходили мимо и не замечали меня, пока я продавала на рынке всё, что смогла найти. Я казалась себе пустым местом до тех пор, пока Гейл вдруг не обратил на меня внимание. Красивый, сильный, высокий. По нему вздыхали десятки девчонок, а он выбрал меня. Меня, совершенно обычную Китнисс. И благодаря этому выбору я возвысилась в собственных глазах. Не учла только одного: мы оба волевые, горячие, нетерпеливые. Гейл не привык уступать, и в семейной жизни мы бы рано или поздно погубили друг друга. Поженившись, потеряли бы нашу дружбу. Одной влюблённости мало. Брак стоит на терпении, понимании и прощении. А после похорон Лжехоторна меня захватило чувство вины. Такое сильное, что я приняла его за нескончаемую безмерную любовь, не желая отпускать от себя всеми изведанными и неизведанными способами. Вспоминала и просила вернуться, а встретила другого человека. Да и сама стала другой. Теперь мы чужие друг другу люди. Год как целая вечность. Будто и не было ничего. Я словно из жалости с ним поехала, только Гейлу не нужна жалость. Он достоин правды. – Я люблю Пита, – просто говорю я, глядя бывшему жениху в глаза. Знаю, что делаю ему больно, но по-другому не могу. Лучше сразу и резко, как с лейкопластырем, а не по чуть-чуть, даря и забирая призрачную надежду. – Я хочу вернуться к мужу. – Вернуться к мужу? – Гейл с силой наваливается на мои губы, душа в объятиях, но я вновь отталкиваю его. – Не смей делать так больше. Не превращай меня в неверную жену! – требуя я, вытирая рукавом рот. – В неверную жену? – скалится он. – Вы разведены. Ты подписала бумаги и ушла от него. Ушла сама. Я тебя не похищал. – Мы что-нибудь придумаем. – Думаешь, после такого он тебя примет? – Я найду выход, – пряча найденное кольцо в карман на молнии, я делаю шаг к двери. – Не держи меня, Гейл. Пожалуйста! Я хочу домой, в Двенадцатый, к Питу. Он отшатывается от меня как от заразной болезни и опять смотрит вдаль на проклятое окно. – Надо было мне оставаться в могиле. Зря приехал и разрушил твой кукольный мир. – Однажды, – я мягко касаюсь его запястья, но он сбрасывает мою ладонь, – ты поймёшь, что я не та, кто тебе нужен. Нам просто не суждено быть вместе. – Дай Бог счастья тебе с твоим Мелларком, – и Хоторн открывает передо мной двери. Из вагона я буквально выпрыгиваю и несусь вдоль поездов, отчаянно пытаясь отыскать тот, что отвезёт меня в Двенадцатый. В карманах, кроме кольца, оказывается только какая-то мелочь: едва ли там наберётся доллар, да медальон, теперь уже совершенно не нужный. Касс нет – здесь не продают билетов, и мне остаётся надеяться только на случай да на поговорку: «мир не без добрых людей». – Этот поезд проезжает Дистрикт-12? А этот? – без конца спрашиваю я, бегая от состава к составу. – Вон тот едет, – отвечает мне какой-то мужчина, рисуя зонтом на песке странные знаки. – Возьмите меня с собой, – умоляю я рядом стоящую рыжеволосую дородную проводницу. – На этой станции пассажиров не берём. – Прошу Вас, – не сдаюсь я, протягивая ей ладонь полную мелочи. – Девушка, не мешайте работать, – грубо отрезает она, собираясь заскочить на ступеньку. Глупо, конечно, но в ней я знаю ту самую женщину, которая накричала на меня на перроне в день Рождения Пита. – Вызови охрану, Мейсили! – советует ей подруга из соседнего вагона. «Мэйсили» – я хватаюсь за произнесённое имя, как за соломинку. Если и найдётся в целом свете человек, который может помочь мне, то это только она. – Мэйсили, – хитрю я, но угрызений совести не испытываю. Искренность мне сейчас не по карману. – Я, как и госпожа Зельц, ушла от своего мужа, и только сейчас поняла, как сильно люблю его. Я обязана вернуться домой, пока не стало совсем поздно. И проводница, закатив глаза, подаёт мне руку. Мэйсили не задаёт вопросов, она просто прячет меня в своём купе, укладывая на верхнюю полку, а через несколько часов зовёт вниз пить чай с ароматными травами и делится своим обедом, состоящим из куриных яиц и рисовой каши. – Надеюсь, тебе повезёт больше, чем ей. – Мейсили крепко обнимает меня на прощание в тот момент, когда поезд тормозит на перроне Двенадцатого. – Спасибо за всё, – благодарю я совершенно незнакомую женщину, а затем протягиваю ей медальон. – Возьми на память обо мне. Он не золотой и вряд ли стоит дорого, но туда можно вставить фотографии своей семьи и носить в качестве украшения. – Я оставлю твои, моя личная госпожа Зельц, – женщина улыбается и машет рукой. – Может, встретимся как-нибудь, и ты расскажешь мне конец этой потрясающей истории любви. – Нет, – горячо возражаю я. – Я расскажу тебе не конец, а начало. Домой я бегу, не разбирая дороги. Сердце бьётся, как угорелое, правый бок болит беспрестанно, а лёгкие скрипят при каждом вдохе как несмазанная телега. Лишь бы успеть. Найти слова. Убедить! Молчаливый гнев Пита в сто раз хуже моей истерики. Пусть ругается! Пусть кричит! Злится, обвиняет. Лишь бы простил. Лишь бы снова поверил. Когда я добегаю до «Деревни Победителей» часы на Дворцовой площади пробивают шесть раз. Я возвращаюсь домой, но ещё издали, у калитки, замечаю его. Огромный плакат во всю стену с надписью «Продаётся», и…шторы, занавешивающие все окна. Уехал. Уехал… Поверить не могу. Быть не может. Уехал так же как я. В Капитолий? Ни за что! Нет! Не отпущу! Не сдамся! Клэр его не получит. Пит только мой, а я – его. Свернув на другую тропинку, опускаю кулаки на дверь дома напротив. Разобью руки в кровь, но достучусь. Этот старый пьяница расскажет мне, куда уехал мой муж, или я из него всю душу вытряхну. – Зачем пришла? – бывший капитолийский тренер настолько резко распахивает двери, что я, не рассчитав силы, почти падаю на него. В гостиной пахнет свежестью, и как будто даже чище стало. Впервые чихать не хочется. – Хеймитч, – начинаю с порога я, – где мой муж? – Нет у тебя больше мужа. – Хеймитч смотрит с осуждением и жалеть не собирается. – Ты с ним развелась. – Хеймитч, пожалуйста, – я готова упасть на колени, лишь бы он сказал. Лишь бы не мучил. – Ты можешь накричать на меня. Можешь ударить. Оскорбляй и ругай, как хочешь, только ответь: где он? – Хоть сто жизней проживи, но и тогда не заслужишь такого…. Юркое мохнатое существо рыжего цвета появляется не пойми откуда и, весело гавкая, начинает нарезать круги вокруг моих ног, нюхая грязные ботинки. – Персик, – плача и смеясь, я подхватываю шпица на руки и впервые в жизни целую его в мокрый чёрный нос. – Ну, хоть кто-то по-прежнему рад меня видеть. – Ты всегда ему нравилась. Бешеный стук сердца, глухой гул в висках, горячее пламя в груди, тянущее чувство ожидания и густой запах корицы, витающий в воздухе. Его запах… Запах Пита. Сегодня он одет в серую, сильно мятую рубашку. И до чего же на ней много пятен, особенно в области груди. Наверное, пролил что-то или делал какую-то грязную работу… Но глаза…глаза такие же как и всегда. Небесно-голубые, чистые, и сейчас на фоне этой рубашки кажутся ещё более яркими. Все слова, которые я так долго придумывала в поезде, рассыпаются в прах Что сказать? Как объяснить? Мне не хватит и целой жизни с тысячью предложений. И тогда я опускаю Персика на пол и говорю главное: – Люблю. – Делаю шаг вперёд. – Люблю. – Шёпот становится громче, – Люблю! Люблю тебя, – а затем и вовсе переходит на крик. – Я люблю тебя, Пит! Люблю только тебя. Ложь часто бывает сложной, а истина всегда проста до не невозможности. И я понимаю это только сейчас, в эту минуту. Я не знаю, справится ли Пит без меня, но я точно не справлюсь без него. Он – моя опора. Он – моя стена. Он – мой стержень, благодаря которому я живу и существую. Такое просто нужно чувствовать, а не объяснять красивыми, заумными выражениями. Любить значит жертвовать. Пит пожертвовал всем, когда отпустил меня. Поставил моё счастье выше своего. Отпустил, не потому что любил недостаточно, а потому что любил слишком сильно. – Прости. Прости за всё. Я больше никогда не буду жить прошлым. Теперь я сильнее его. Ты только больше никогда не отпускай меня от себя. Ни на шаг. Иначе я обязательно совершу какую-нибудь глупость. – Больше не отпущу, – обещает он, смыкая руки на моей талии. – Не отпущу, как бы ты ни отбивалась. Теперь ты моя. – Твоя, – и я надеваю на его палец, кольцо с надписью «Китнисс».