Нет худа без добра

24 августа ‒ Неси её в спальню, ‒ уверенным тоном заявляет мама, открывая перед Гейлом дверь в комнату, и в одно мгновение превращается из тихой робкой женщины в храброго воина, готового сражаться за больного и умирающего, забыв про покой и сон. Я тихо семеню следом, но останавливаюсь быстро и, сама не знаю почему, прижимаюсь спиной к дверному косяку. Мама и Прим едва успевают стянуть с девушки кожаную куртку, а я уже без труда узнаю точёные черты лица. Клэр. Капитолийка. Родственница президента Сноу. Седьмая вода на киселе, но и это при желании может сработать. Кларити Джун Эванс доведёт дело до конца и не сдастся на полпути. Она совсем не похожа на дочку шахтёра и простой медсестры, которая выросла в бедном угольном посёлке и ничего, кроме леса, в своей жизни не видела. ‒ Китнисс, ‒ командует мама, ‒ принеси из кухни таз с тёплой водой и набери чистых полотенец. Прим, найди бинты, антисептик и аптечку. ‒ Гейл, выйди, наконец, из комнаты. Тебе незачем тут находиться! Обычно я не люблю, когда мной командуют, но последние слова мамы воспринимаю скорее, как просьбу, нежели приказ. Я действительно хочу помочь. Когда руки заняты, голова думает меньше. В ушах и без того стоит такой шум, от которого перепонки готовы лопнуть. Кажется, что там, на кровати, лежит не Клэр, а я. Словно это меня Гейл притащил из леса и отнёс в мамину комнату, и по моим ногам сейчас текут ровненькие ручейки крови. Будто и не было сеансов с доктором Аврелием, и не прошло без малого одиннадцать месяцев с той ужасной ночи. Всё как прежде, всё по-старому. Полузабытые воспоминания опять со мной, а события встречи с Раем мелькают перед глазами как эпизоды чёрно-белого фильма на плохо-работающем телевизоре: они застывают, повторяются, дребезжат и никак не хотят уступить место чему-то другому, обрастая всё большими подробностями. Пройдёт десять, двадцать, тридцать лет, а я, как и тогда, буду помнить удары, боль, холодную землю и грязную тряпку во рту. ‒ Китнисс, живее, ‒ требует мама, но когда я приношу таз с водой и пакет с полотенцами, она незамедлительно выставляет меня вон, захлопнув перед носом двери. Хеймитч по-прежнему сидит за столом. Правой рукой он сжимает пустой стакан, левой отбивает по столу только ему одному понятную мелодию. Взгляд его внимательных серо-голубых глаз старательно гипнотизирует глиняную вазу с полевыми цветами, часть которых уже успела завянуть. ‒ Я была такой же? ‒ спрашиваю я, остановившись за его спиной. ‒ Что? ‒ не понимает он. ‒ Я была такой же, как она, когда ты забрал меня с аллеи потухших фонарей? ‒ Ты была хуже, ‒ будничным тоном отвечает Эбернети, откинув голову назад. Он не вдаётся в подробности и часто поглядывает на пустой стакан, по-видимому, надеясь, что силой мысли сможет наполнить его каким-нибудь спиртосодержащим пойлом. Я знаю: старику сейчас адски плохо. Во-первых, он мучается похмельем, а во-вторых, вновь вспоминает свою Ливи. ‒ Что ты делаешь в Двенадцатом? ‒ громовым голосом обращается он к Хоторну и даже встаёт со стула. ‒ Ты вроде уехал в Седьмой. Гейл, застывший в низком кресле, устало поднимает подбородок. Его локти упёрты в колени, спина сгорблена, а левая рука периодически трёт лоб, спускаясь к переносице. ‒ Документы забирал, ‒ грубо отзывается мой бывший жених. ‒ В Четвёртом мне ничего не сделали: я должен был подтвердить личность. В Дистрикте-12 у меня как-никак была постоянная регистрация. Сэй мне ещё в прошлый приезд помогла: у неё много знакомых в паспортном столе. Через две недели сказали забрать, вот и забрал. ‒ А в лес на кой чёрт попёрся? У вас в Седьмом не хуже. ‒ В Седьмом лес только валят да пилят ‒ вся дичь пуганная. В радиусе тридцати километров даже кролика не найдёшь. Хотел подзаработать, раз уж всё равно тут, да и сбывать добычу есть кому, а там нарвёшься на блюстителя закона и попадёшь за решётку. Вышел на поляну и увидел, что вся трава в округе красная от крови. Грешил на волка или гризли, думал, что они косулю задрали, а нашёл девчонку в канаве. Вытащил и сразу отнёс сюда. «Нет, Гейл не мог, ‒ закусив костяшку правой руки, рассуждаю я, поглядывая в глаза с холодным металлическим блеском. ‒ Он бы никогда так не поступил, и Хеймитч это не хуже меня понимает. Что же тогда выяснить пытается?» ‒ Я налью тебе супа, поешь, ‒ обращаюсь я к Эбернети, ставя перед ним тарелку с куриным бульоном, но тот отмахивается, отодвинув от себя ложку, продолжая говорить о листьях, которыми была прикрыта Клэр. ‒ А если это Рай? ‒ Наш с Питом сосед так сильно ударяет себя по лбу, что часть супа проливается на пол. ‒ Вот поэтому наша доблестная полиция и не может его отыскать. ‒ Этот гад прячется в лесу. Хоторн молчит. Я пропускаю слова Хеймитча мимо ушей. Об этом думать я сейчас не могу. ‒ Садись к столу, Гейл. Ты, наверное, голодный, ‒ говорю, доставая из шкафа новый прибор. ‒ Обойдусь, ‒ отрезает он и, сверкнув серыми, как мокрый асфальт, глазами, отворачивается к стене, искусно делая вид, будто наблюдает за умываниями Лютика. Естественно, Гейл скорее умрёт с голоду, чем что-то примет из моих рук. Я боюсь что-то возразить ему. Наши отношения не то, что трещат по швам, они разорваны в клочья, а из кусочков собрать что-то, более-менее стоящее, почти невозможно. ‒ Хочется заштопать себе веки, точно так же как и уши. ‒ Хеймитч, не так давно вернувшийся на место, опять встаёт и отходит к окну. Солнце, разливаясь по небу огромным золотым клубком, мелочно кидает свои лучистые нити на ближайшие соседские окна, заставляя их пылать почти правдоподобным огнём. ‒ Сколько человек вас видело? Ты нёс её на руках не ночью и не ранним утром, ‒ продолжает он задавать свои вопросы Гейлу. ‒ Три-четыре. ‒ Не считая тех, что смотрели в окна. Я не успеваю спросить Эбернети об окнах. Дверь, ведущая в спальню, открывается, и оттуда выползает бледная как смерть Прим. В ясных глазах застыла тревога, а подбородок дрожит, как земля во время землетрясения. ‒ Мама выгнала меня, ‒ печально произносит сестрёнка, опускаясь на стул Хеймитча, ‒ сказала, что мне не нужно смотреть на такое зверство. У неё всё тело в ожогах. Мы сначала не видели под слоем грязи и крови, а когда смыли… ‒ несколько секунд Прим молчит, словно никак не может подобрать нужное слово, а потому выдавливает из себя нечто похожее на стон. ‒ Похоже, он тушил о её кожу сигареты. Гейл и Хеймитч в унисон произносят по крепкому словечку. У каждого из них своя корысть злиться и ненавидеть человека, изнасиловавшего Клэр. Я не произношу ни слова и тихо прижимаю Прим к груди. Штопка век и ушных раковин лично мне не поможет: я бы зашила сердце, чтобы не чувствовать страшной боли, которая дребезжит и грохочет в моей груди. Часы на кухне продолжают тикать. Секунды, одна за другой, утекают прочь не хуже воды сквозь пальцы. Мама не выходит и нам входить не разрешает. Если она выгнала Прим, единственную свою помощницу во всём и всегда, дело действительно плохо… ‒ Надо вызывать «скорую», ‒ мама резко открывает двери и стремительно покидает спальню. ‒ Срочно. Сильный разрыв и кровотечение. Остановить не могу. Требуется хирургическое вмешательство. Внутри девушки была бутылка, а на коже несколько десятков маленьких порезов. Она потеряла очень много крови. Хеймитч и Гейл больше не матерятся, видимо, душат гнев в груди, не позволяя ему выбраться наружу. Четыре пары глаз без отрыва смотрят на меня и ждут решения. Вероятно, я должна принять его одна и за всех. ‒ Вызывайте, ‒ говорю я. Сначала надо спасть Клэр ‒ остальное потом. ‒ В конце концов, она выросла в столице, и… ‒ Не все женщины Капитолия хотят, чтобы кто-то знал о том, что их жестоко изнасиловали. К тому же расследование будет вестись по нашим законам. ‒ Позвони Питу, Хеймитч, ‒ прошу я, не позволяя матери развивать мысль о полномочиях судей. ‒ Он должен приехать в больницу. Если Клэр потеряла много крови, то ему придётся стать донором. Вряд ли в нашей лаборатории лежат запасы четвёртой отрицательной. ‒ Клэр? ‒ удивляется Гейл, ‒ Уроженка Капитолия? Так ты знаешь её? ‒ Знаю. Это та самая девушка, что пишет книгу о Дистрикте-12. Несколько лет назад она была подружкой моего мужа. Быстро набрав телефон «скорой», я отворачиваюсь. Не хочу видеть, как глаза Прим, мамы и Гейла медленно превращаются в блюдца. Хватает и того, что Хеймитч кашляет в свой кулак, пытаясь спрятать смешок. ‒ Девушка. Двадцать три года, ‒ чеканю я, чётко диктуя мамин адрес. ‒ Жестокое изнасилование. Сильный разрыв и кровотечение. ‒ Пит не берёт трубку, ‒ Эбернети отключает сотовый и убирает его в нагрудный карман. ‒ Ни стационарный, ни мобильный. ‒ Наверное, ушёл гулять с Персиком, а телефон оставил дома. ‒ Хочется верить, ‒ пожимает плечами он. ‒ Девушка очнулась, ‒ пищит Прим, приложив пальцы к губам. ‒ Слышите стоны? ‒ С ней нужно поговорить, пока «скорая» едет. Сказать что-нибудь ободряющее, – мама произносит это как бы в воздух, ни к кому особенно не обращаясь, но её правый глаз вполне однозначно косится на меня. – Я что, похожа на спасительницу?! – Ты единственная женщина, которую она знает здесь. – Единственная, кто был в её шкуре, – взрываюсь я, из последних сил контролируя свой голос и боясь перейти на крик. – Называй вещи своими именами, Хеймитч. И что, по твоему мнению, я должна ей сказать? Всё будет хорошо? Так вот: не будет. Ей очень долгое время не будет хорошо, ты и сам прекрасно это знаешь. – Тогда соври. Ложь сейчас сработает лучше правды. «Не факт, что Клэр вообще хочется с кем-то разговаривать, – думаю я, испепеляя взглядом белую дверь. – Мне не хотелось. И вообще я собеседник на грани фантастики. Клэр и без того меня не жалует…». – Ты сейчас понимаешь её лучше других… – Сестра касается моей руки. Мама грызёт ногти, Хеймитч отворачивается, а Гейл смотрит на меня, как на свидетеля преступления, который всё видел, но помогать следствию отказывается из принципа. Нет, он не осуждает, но понять не может. – Ладно, – приходится сдаться мне и открыть двери. Клэр, конечно же, погонит меня из комнаты поганой метлой, но свой человеческий долг я выполню. Свет в спальне выключен, но комната не кажется тёмной из-за солнечных лучей, которые, стремясь принять сходство с паучьими лапками, облепили оконные стёкла. Клэр не плачет, и это кажется странным. Всё её тело покрыто простынёй, и только маленькая аккуратная головка торчит сверху, словно случайно пристроенная. Лицо бледное, как мел, и оттого алая полоска губ кажется неестественно яркой. В мозгу невольно возникает не самая приятная ассоциация: охота и кровь на снегу… Однако лицо, губы, покрытое простынёй тело и даже длинные уже расчёсанные и очищенные от листьев волосы, разбросанные по маминой подушке – всё меркнет рядом с её глазами. Точнее с цветом. Серые, как мои, Пит бы добавил: муссоновые. Вот, что она так долго прятала от людей… Свои глаза. – Ты и в аду меня найдёшь, да? – Клэр едва заметно приподнимается над подушками. Я знаю, что ей дико больно, но ни один мускул на её красивом лице эту боль не выдаёт. Похоже, Кларити Джун Эванс, как никто другой, умеет прятать горе за беспечной улыбкой. – Ты в доме моей матери, – объясняю я, присаживаясь на дальний стул. – Притащишь Пита ко мне, – звучит угрожающий голос, – и я тебе все волосы выдергаю, причём не только на голове. «У неё шок, – мысленно произношу я, не позволяя себе уйти и ответить грубостью на грубость. – Клэр привыкла терпеть боль, но к такому даже она не была готова вот и маскирует своё состояние агрессией». – Пита здесь нет, – спокойно отвечаю я. – Он не придёт, пока ты не захочешь. Я не впущу, обещаю. Мы вызвали «скорую»: не получается остановить кровотечение и… – Как я здесь оказалась? – Тебя нашёл Гейл. Моя мама работает медсестрой в местной больнице, она часто возится с больными, которые не могут позволить себе врача. Он думал, что ты местная, поэтому и принёс тебя сюда. – Гейл? – удивляется она. – Не знаю никакого Гейла. – Гейл Хоторн – мой, – на несколько секунд я замолкаю, пытаясь выцепить из памяти нужную характеристику. На ум приходит только одна: не слишком правдивая, но аккуратная, – друг. – А, – тянет она, усмехнувшись, – твой бывший парень. Тот, который восстал из мёртвых. Я молчу, пропуская замечание Клэр мимо ушей. Два месяца жизни в Двенадцатом не прошли для неё даром. Интересно, что она ещё за это время выяснила? – Только не говори, что всё будет хорошо. Не надо. И слово «жаль» не произноси. – Не буду. – Рада, наверное? Списываешь всё на мою страсть к облегающей одежде? – Разве такому можно радоваться? – вопросом на вопрос отвечаю я. – И одежда тут ни при чем. Изнасиловать могут кого угодно, хоть в купальнике, хоть в юбке до щиколоток. – А я бы на твоём месте плясала от счастья. – Клэр вытаскивает руку из-под простыни и подносит её к глазам. Тонкое запястье «украшает» кольцо из фиолетовых синяков. Почему-то мне вспоминается «Котёл» и козловод из Восьмого. – Вот урод, браслеты мои снял! Наверное, толкнёт их на местном рынке по одному. Собирай теперь одиннадцать штук по всем дистриктам. Последней маминой вещи лишилась. Наружная дверь хлопает. Кто-то большой и грузный опрометью покидает наш маленький домик и уходит прочь. Интересно, у кого первого сдали нервы: у Хеймитча или Гейла? Опускаю взгляд и, сцепив руки в замок, начинаю теребить кольцо. Наверное, странно сейчас переживать о пропавших браслетах. Не помню, о чём думала я, когда очнулась. Мне просто было противно. Противно и страшно, а ещё я думала о Прим и Гейле. В самые страшные моменты своей жизни человек вспоминает того или то, что ему особенно дорого. Клэр, вероятно, горюет ни о браслетах, а об умершей матери, которая не может быть с ней. – «Скорая» уже едет, – не зная, что сказать, вновь произношу я, поднимаясь со стула. – Полежи пока. – Тебя тоже, да? – её шёпот настигает меня у дверей, заставляя вернуться обратно. Глаза смотрят как-то слишком уверенно. Клэр знает – врать ей нет смысла. – Тоже. Я больше не могу злиться на неё. Была обида, злость, даже ненависть, но сейчас я простила ей всё и одним разом. Как бы плохо я к ней не относилась, такого не желала и никому бы не пожелала. Клэр досталось больше моего. Меня, по крайней мере, не изуродовали. – А ты знаешь, – Клэр усмехается, приподняв верхнюю губу и оголив белоснежную челюсть. Присмотревшись, я замечаю, что один из зубов выбит, а десна, прикрытая языком, кровит, – я ему отомстила. За тебя, за себя, за всех. Больше этот подонок никого не тронет. Когда я поняла, что сопротивляться бесполезно, потому что силы не равны, а моя кожа уже превратилась в решето, решила действовать хитростью. Предложила ему пососать. Этот козёл даже расслабился и начал гладить меня по голове, а я, смеясь, намекнула ему про симпатичную подружку, которая любит «пожёстче», он, естественно, купился. Не ожидал, что я выхвачу, оставленный без внимания нож и перережу его член у самого корня. Слышала бы ты, каким отборным матом он крыл всё вокруг. – Клэр хохочет во весь рот, и на мгновение мне начинает казаться, что она обезумела от случившегося. – До сих пор помню, как пульсировал и извивался его стручок, а я схватила руки в ноги и побежала. Только меня и на пятьдесят метров не хватило. Запнулась и упала в какую-то канаву. Выбраться не смогла, так что спасибо твоему «другу». Были бы целы трусики, отблагодарила бы ими лично. – Ты помнишь, как он выглядел? Сможешь опознать? – Большую часть времени я провела с завязанными глазами. Повязку удалось снять только тогда, когда я отсасывала ему. Пока он держался за свой обрубок и орал, заметила только густую бороду. Но голос я запомню надолго. – Что ты делала в лесу? Местные не ходят туда. – А я не местная. Виды снимала, книга сама себя не напишет, а потом получила чем-то тяжёлым по голове. Очнулась, когда он уже на мне прыгал. – Китнисс, – мама робко просовывает шею в дверной проём, – доктор приехал. Я выхожу из комнаты, уступая место санитарам. Долго они не возятся и сразу грузят Клэр на носилки. Набрав ещё раз номер Пита, я принимаю решение ехать в больницу. – Непонятно, когда эта девушка попадёт в гостиницу, – говорит мама, передавая Гейлу, который тоже садится в «скорую», небольшой пакет со своими вещами. – В палате ей пригодится. – Хоторн кивает, а я отворачиваюсь к окну, думая о муже. Пит так и не перезвонил, оставив меня слушать длинные гудки в трубке. Мир стремительно теряет звуки и краски, а привычное чувство беспокойства оборачивается вокруг сердца слизким червяком. Я слишком хорошо помню, как везла его в больницу в Новый год, и слишком хорошо помню, как не везла в его день Рождения. Не потерять связь с реальностью помогает только рука Клэр, которая с силой сжимает мои пальцы, не боясь сломать их. – Срочно в операционную, – звучит голос главного хирурга, который уже поджидает машину у центрального входа. Я провожаю свою бывшую соперницу до дверей и напоследок позволяю произнести себе давно заученную фразу: «Всё будет хорошо». Клэр усмехается и просит купить ей новое платье. Покороче и не очень страшное. На мгновение я замечаю в её беспечном взгляде пустоту всего мира. – Кларити Джун Эванс, – скороговоркой отвечаю я на вопросы медсестры, заполняющей карточку. – Двадцать три года. Капитолийка. Донорская почка. Четвёртая отрицательная. – Плохо, – ещё не старая, но уже порядком седая женщина мрачнеет на глазах. – Редкая группа крови. Ладно, Кроули что-нибудь придумает. Если совсем ничего не найдём, универсальную первую никто не отменял. – Донор есть. Гепатитом и ВИЧ не болел. Я вызвоню его. – Родственная связь? – окликает меня медсестра, когда я уже снимаю трубку общественного аппарата. – Нет, они не родственники. – Я спросила степень родства Вас и пострадавшей. Если пациент находится без сознания и не в состоянии сам принять решение, то близкие… – Китнисс Мелларк. Она моя сестра, – говорю я и не слышу фальши в своём голосе. Видимо, так и есть. Клэр теперь действительно моя сестра. – Сообщите родителям девушки, – медсестра смотрит с сочувствием. Невооружённым взглядом видно: она знает, что я вру, но всё равно пишет в графе «степень родства» слово «сестра». – Мы обязаны сообщить в полицию, – добавляет женщина. – Когда мисс Эванс станет лучше, к ней придут за показаниями. – Да, конечно, – приходится согласиться мне. Пит снова не берёт трубку, и я мысленно начинаю ненавидеть его за то, что он не рядом тогда, когда так нужен. Куда можно было деться почти на полтора часа и вообще позабыть обо всём? – Иди домой, Кискисс. – Встретившись глазами с Гейлом, я опускаю голову. – Иди к мужу. Я посижу. – Не могу. Если я сейчас уйду, то предам саму себя. Иди лучше ты. Сказал, что пошёл в лес на охоту, а сумки нет. – Пришлось бросить на поляне. С сумкой, полной свежего мяса, я бы и за час не дотащил эту девчонку, а счёт шёл на минуты. – Раньше ты был более прагматичным. – Раньше большей частью я старался для тебя. – Ты хорошо поступил, Гейл. – Присев рядом я касаюсь его руки, но он резко одёргивает ладонь, словно боится замараться. – Ты спас человеческую жизнь. Наверное, так было нужно… – Ещё скажи: там, – Хоторн с серьёзным видом показывает глазами на потолок, – мне это зачтётся. – Может быть, хищники ещё не нашли мясо, и тебе удастся что-то продать, – выстраиваю я тонкий мостик над глубокой пропастью между нами. – Деньги тебе сейчас понадобятся. Ты совершил хорошее дело, но полиция с тебя просто так не слезет. Ты главный свидетель и… – Зря стараешься, Кискисс. – Мой бывший жених отворачивается и украдкой проводит по лицу рукой, словно хочет стереть с него печаль, усталость и позабытые чувства ко мне. – Не нужно мне твоё участие. – Может, когда-нибудь ты найдёшь в себе силы простить меня, – тихо говорю я, обращаясь к его затылку. – Не завтра, но через время. – Если бы ты сказала правду тогда на поляне, всем бы было легче. – Я хотела, как лучше… – Странное у тебя понятие о слове «лучше». – Гейл поднимается и начинает нервно мерить исполинскими шагами узкий и не слишком чистый коридор. – Мне кажется, после всего, через что мы прошли, я был достоин правды. Ни любви, которую ты больше не чувствовала, ни жалости, которую я не хотел, а правды, но на неё у тебя не хватило смелости или времени. Люди не зря говорят: трусость – самый страшный порок. Трусость убивает похуже ненависти. Трусость порождает ложь. По силе разрушений с трусостью может сравниться только зависть… – Прости… – ещё раз говорю я. – Я не должна была так поступать с тобой. Ты не заслужил… И я не буду оправдываться, потому что мне нечем да и права я не имею. Мы молчим около четверти часа и просто буравим взглядами проходящих мимо медсестёр и врачей. В больнице шумно, и тошнотворно пахнет лекарствами. Хочется убежать домой, прыгнуть в ванну и смыть с себя этот запах, желательно вместе с кожей и воспоминаниями о событиях сегодняшнего вечера. – Ну, как дела, солнышко? – заботливый голос Хеймитча, взявшийся непонятно откуда выбивает меня из колеи. Зачем вернулся, если так стремительно убегал, что даже санитаров ждать не стал. – Никак, – грубо отрезает Гейл. – Девушка на операции. Ждём. – Надо спросить у врачей и, если позволят, надеть ей на запястье. Вот будет радость, когда она очнётся. – Эбернети долго чешет голову, а затем извлекает из нагрудного кармана нефритовый браслет. – Откуда? – удивляюсь я, принимая драгоценность. – Когда ты его нашла в столе Пита, Эффи хотела выбросить, а я себе забрал. Как знал, что пригодится. Последний из двенадцати. – Нет худа без добра, – соглашаюсь я, рассматривая украшение, в некоторых местах покрытое золотом. – Не подбрось она тогда его, совсем бы ничего не осталось. Вот поэтому Хеймитч и ушёл. Побежал за браслетом для малознакомой девицы. В этом весь он: пропойца и грубиян, но питающий слабость ко всем изнасилованным девушкам. – Пит не звонил? – Нет. По пути заглянул к вам домой. Стучал до одури, нарвался на лай разбуженной псины. Ушёл твой муж и как сквозь землю провалился. Мобильник в гостиной звенит. Как же они оба меня бесят! – Оба? – спрашиваю я, стараясь отогнать мысли о муже. Ничего не случилось. Может быть, он просто пошёл к родителям. Может, с миссис Мелларк что-то … – Он и его мамаша приёмная. Одного поля ягоды. Она тоже на мои звонки не отвечает. Но ты не переживай, я ему длинное сообщение оставил. Вернётся и прочитает. – Послушай, – убрав браслет в карман, я отвожу старика в сторону, – скажи-ка мне: женщиной, пришедшей к тебе в этиклёрскую квартиру, была Эффи? – Тебе зачем? – Серо-голубые глаза прищуриваются и смотрят строго. Видимо, решил, что я собираюсь читать ему мораль, и приготовился обороняться. – Эффи беременна, вот поэтому я и спрашиваю. Двенадцать недель. По моим срокам сходится, а по твоим? Хеймитч принимается громко кашлять, привлекая внимание снующих по палатам медицинских работников. Я со всей силы ударяю его между лопаток и, прислонившись к плечу, шепчу в самое ухо: – Не говори ей о Клэр, мы с Питом тоже не скажем. И не задавай вопросов, она сразу поймёт, что я выдала её тайну. И пить прекрати, если хочешь, чтобы она с тобой начала хотя бы разговаривать. – Значит, – рычит он, словно тигр в клетке, – она беременна, а мне ни слова не сказала. Как же меня бесит эта напыщенная, расфуфыренная… – И давно она тебя бесит? – Бесила ещё, когда старик Крейн был жив, – бормочет Хеймитч, избегая моего взгляда. – Так, значит, не в споре было дело, и ты свёл Плутарха с Кашмирой не, потому что «спасал» его, а потому что не мог видеть Эффи с ним? – Если она шла под руку с этим индюком, то бесила меня ещё больше. – Ты бы её портфелем для верности по голове ударил, чтобы она точно поняла, как сильно тебе нравится. – Эбернети закатывает глаза, я медленно толкаю его к выходу. – За браслет спасибо. Я передам, а ты проспись. Мы с Гейлом справимся. Увидишь Пита, гони его срочно в больницу. Хеймитч уходит, я делаю глубокий вдох и снова опускаюсь на железный белый стул, покрытый мелкими дырочками. Через мгновение на мои колени, опускается что-то маленькое, но тяжёлое. – Это тоже, видимо, принадлежит ей, – говорит Гейл, присаживаясь рядом. – Нашёл на поляне , только сейчас, увидев браслет и Эбернети, вспомнил. Похоже, сборник стихов какой-то. Сборником стихов на самом деле оказывается маленькая, не больше четверти альбомного листа, книжечка, обёрнутая в обложку из красной кожи. Скорее от скуки, чем из любопытства я открываю блестящую кнопку-застёжку, убираю бахромящийся хлястик и начинаю перебирать изрядно пожелтевшие странички. «Всякая всячина», – гласит титульный лист, украшенный завитушками, цветами и сердечками, а после него появляется более пафосное название: «Собственность Клэр Эванс. При нахождении отдать лично в руки». Удивительно, но аккуратная Клэр до безобразия небрежно вела свой дневник. Слова известных писателей, философов и политиков перемешаны с её собственными мыслями и описаниями событий дня. Повествование ведётся обрывочно, будто пытается передать главную новость какого-то времени. Дат нет, и предложения просто разделены чертами или звёздочками. Сверху листа может быть написан какой-нибудь афоризм, анекдот или понравившееся стихотворение, а снизу колкое изречение хозяйки книжечки, которое касается волос какой-то Роуз. Некоторые строчки разобрать почти невозможно: они в огромных жёлтых пятнах и, словно залиты водой. Парадоксальным является также то, что цитаты из книг Клэр переписывала аккуратным, убористым почерком, а вот свои замечания неровными, размашистыми, почти неразборчивыми каракулями, которые часто прыгали в середину строки и могли плавно перейти из горизонтали в диагональ. «Сегодня умерла мама, – гласит самая первая запись. – Папа сказал, что от неё мне достались только больные почки да дюжина нефритовых браслетов. Хорошо, что мама успела снять их за час до своей смерти и подарить мне, а так стерва Роуз прибрала бы их к рукам, как остальные мамины драгоценности». *** «Сегодня, – начинается следующая, – ведьма Роуз притащила свои вещи в мамину комнату. Её живот похож на огромный воздушный шар. Хочется проткнуть его вязальной спицей, чтобы он, издав неприятно пукающий звук, наконец, сдулся и стал плоским, как тарелка. Стерва Роуз начала вешаться на папу задолго до того, как мама попала в больницу. Это она усугубила мамину болезнь. Бабушка любит повторять, что папа просто пытался забыть своё горе в объятиях Роуз. Мужчины не любят больных и плачущих женщин. Что ж, это я запомню, как и то, что нельзя строить счастье на обломках чужого… Я больше не хочу быть Клэр: так называла меня только мама. Отныне я Си Джей». *** «Я живу в интернате уже месяц. Роуз добилась своего и выжила меня из родного дома. Папа любит Джереми больше меня, наверное, потому что он мальчик да при этом здоровый. Я не нравлюсь своим соседкам по комнате. Вчера одна из них едва не заставила меня пить из унитаза». *** «Всё моё тело покрыто синяками. Джулия настроила против меня весь этаж, теперь со мной никто не разговаривает. Остин сломала мои очки. Я не знаю, за что они так сильно меня не любят. Неужели из-за папиных денег? Подло, особенно, если учесть, что из этих денег я ничего не вижу, а одежду мне покупает бабушка. Они постоянно ждут, что я побегу жаловаться директрисе. Долго придётся ждать: не на ту напали. Я уж лучше оболью простыню Джулии мочой...». *** «Вчера я впервые пила алкоголь. Джулия и другие стали относится ко мне лучше». *** «Сегодня утром Остин показала директрисе видео, на котором я пьяная читала стихи. Час назад приезжала бабушка и долго плакала, говоря, что в моём возрасте и с пиелонефритом рано начинать пить. Я с чувством послала её к чёрту…» *** «Сегодня мне посчастливилось познакомиться с парнем. Он слетел с велосипеда, когда я проходила мимо. Сказал, что я остановила его своим взглядом. Его зовут Пит, и он считает мои глаза самыми красивыми в мире. Раньше я просто называла их серыми, а теперь ещё и знаю оттенок. Муссон. Мне нравится». *** «Пит очень добрый. После смерти мамы никто и никогда не относился ко мне с такой нежностью и добротой. У него невероятные глаза. Небесно-голубые! И он так классно рисует – недавно нарисовал меня. У Пита целая папка рисунков, но он не позволяет мне взглянуть на них». *** «Пит удивительный. Мы можем болтать часами. Он такой смешной и совершенно не похож на парней, которых я знала по интернату и колледжу. Я разрешила ему называть меня Клэр». *** «Я, наконец-то, добралась до его папки. На большей части рисунков изображена девчонка с косой, одетая в безразмерную кожаную куртку. В её лице есть что-то знакомое и похожее на меня. Не знаю, что. Пит не говорит кто она, сваливая всё на больную фантазию. Его фантазия вызывает во мне тошноту». *** «Вчера я сказала, что никогда не видела снега, и Пит устроил для меня целый снегопад. Он самый хороший и очень правильный. В его объятиях я забываю о боли. С каждым днём я влюбляюсь в этого парня всё больше…». *** «Сегодняшней ночью я узнала её имя. Китнисс. Пит произнёс его сам и, наверное, даже не понял, что оговорился, как и то, что наш первый раз был первым не только для него, но и для меня. Пока он спал, я сравнила наши портреты. Теперь ясно, чем мы похожи. Глазами. Вот почему он тогда упал с велосипеда. Китнисс – девчонка из его дистрикта, а я всего лишь её жалкая копия». *** «Вчера мы сильно поругались. Питу не нравится фиалковый цвет глаз. Мне не нравится, что во мне он ищет эту самую Китнисс. Эффи Бряк меня ненавидит, думая, что я хочу испортить её дорого сыночка, Я же хочу только одного – доказать ему, что Кларити Джун Эванс совсем не похожа на идеальную девочку-мечту по имени Китнисс». *** «Сердце умирает медленно, точно дерево, и сбрасывает надежды, подобно листьям… Больше я не остаюсь с ним на ночь, слишком сильно боюсь услышать её имя и понять, что он занимается любовью с ней, а не со мной. Доктор Шеппард принуждает меня к срочной госпитализации. Я больше не пью, делая вид, что испугалась слов врача после Дня Донора. Вчера Джулия сказала, что при желании татуировку можно свести. С кожи. Про сердце она мне так ничего и не ответила». *** «Если кто-то и способен вылечить болезнь Пита по имени «Китнисс», то точно не я. Мою же болезнь ему лечить не придётся. Пускай лучше Пит считает меня предательницей и лгуньей, чем сидит на кушетке рядом из жалости…» *** «Я по-прежнему скучаю по Питу. Со мной рядом находится только доктор Шеппард. Он лечит меня в госпитале Дистрикта-13 уже полтора года...». *** «Вчера я нашла работу. Младший сотрудник газеты «Панем сегодня». Не Бог весть, какой заработок, но это в два раза лучше, чем ничего. Доктор Шеппард говорит, что я вполне здорова. По крайней мере, вены на запястьях больше не вспухают, и не приходится изводить тонну косметики на синяки под глазами. Спасибо той женщине на мотоцикле. Она умерла, чтобы жила я». *** «На днях я видела её, ту самую девчонку с рисунков Пита на свадьбе Финника Одэйра, а сегодня встретила вместе с Эффи в лифте. Жёлтая пресса впервые сказала правду. Эта Китнисс действительно вышла замуж за Пита. Я не смогла сдержаться. Пришлось спрятать боль за маской высокомерия». *** «Эта дрянь его не любит, зато он болеет ею также сильно, как три года назад. Пит нужен мне, и я ничего не могу с этим сделать». *** «Вчера я совершила подлый поступок. Я не могу быть в жизни Пита, но пусть хотя бы часть меня будет в его жизни. Может, найдёт и вспомнит когда-нибудь. Второй ящик стола. Второй ящик стола…» *** «Неделю назад я нашла Пита на улице. Он едва не умер. Я не могу оставить его ни на минуту. Он больше не хочет видеть Китнисс. Ура...». *** «Маме стоило пореже читать мне на ночь «Золушку» и почаще спрашивать пересказ «Русалочки», тогда бы я рано поняла одну-единственную вещь: можно вырвать себе язык, ходить по острым ножам и даже оставить родной дом, но всё равно не обрести его любовь, просто потому что я не та. Я знала, что он простит её, и знала, что она его не отпустит. Пришлось прикрыть слёзы смехом, а он и не вспомнил об этой моей дурной привычке или не знал никогда…» – Китнисс. – Усталый голос мужа заставляет меня вздрогнуть. Я с силой захлопываю книжку и бросаюсь ему на шею. – Пит, – шепчу я, прижавшись к его щеке. – Пит, Клэр… – Знаю, – он прикладывает палец к моим губам и измождённо качает головой, – но сейчас важно кое-что другое. Ты должна выслушать меня и не перебивать. – Хорошо. – Рая нашли. Он умер.