Нет худа без добра

Пять месяцев спустя, 25 января – За умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее смерть потерпевшего, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, Кларити Джунс Эванс согласно статье 382 уголовного кодекса республики Панем приговаривается к двум годам тюремного заключения с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. В течение следующих четырёх месяцев обвиняемая обязана выплатить компенсацию в размере пятидесяти тысяч долларов семье погибшего за причинённый материальный и моральный ущерб. Я опускаю голову и прикрываю глаза. События последних пяти месяцев кажутся мне непонятным запутанным сном, который я наблюдаю через призму сознания другого человека. Хеймитч с самого начала был прав. Подонком, изнасиловавшим Клэр, оказался Рай Мелларк. Каким-то образом он ещё в конце июня узнал, что полиция и люди Пита ищут его по всему Капитолию, а потому с помощью поддельных документов вернулся в Дистрикт-12, где встретился с матерью. Она и надоумила его спрятаться в лесу, обещая раз в неделю приносить продукты. По всей вероятности, Рай взял с собой нехилое количество наркотиков, но в какой-то момент времени эта дрянь закончилась. В день, когда Клэр отправилась в лес снимать местные виды, Рай мучился уже недельной ломкой, а потому совершенно не контролировал своих действий. Именно Пит нашёл его на крыльце родительского дома. Этот «человек» истёк кровью, так и не успев попрощаться с матерью. В тот вечер мистер Мелларк вызвонил Пита, потому что у миссис Мелларк случился очередной сердечный приступ, а мой муж так торопился к ней, что оставил телефон дома … Скорее всего, Пит свёл концы с концами сразу после разговора с Хеймитчем, именно поэтому смерть «брата» интересовала его гораздо больше моих причитаний и рассказа об изнасиловании Клэр. Он уже тогда понимал, что вследствие открывшихся обстоятельств Кларити Джун переставала быть жертвой и автоматически превращалась в преступницу. Ей «светило» то самое умышленное причинению тяжкого вреда здоровью, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, поэтому Пит старался изо всех сил: нашёл хорошего адвоката, внёс залог и снял домик на окраине города, где Эванс и пробыла последующие четыре с половиной месяца, находясь под домашним арестом. После этого свободно общаться мы уже не могли. Оставалось довольствоваться короткими записками, которые изредка передавал адвокат Чемберлен. Мне пришлось приступить к учёбе, Гейл вернулся в Седьмой, Пит большую часть дня «висел» на телефоне. Я не испытывала ни злости, ни ревности, только бесконечное сочувствие и искренне переживала за Клэр, вспоминая наши разговоры в больнице, её звонкий смех и шуточные перемигивания с Хоторном. Операция прошла успешно, раны затягивались быстро, а потому полицейские не стали с ней церемонится, посадив под домашний арест сразу после выписки… Уголки губ Клэр насмешливо ползут вверх, а левая рука с нарочитой брезгливостью смахивает с v-образного ворота строгого вида блузки белого цвета несуществующие пылинки. Она по-прежнему старательно делает вид, что ей всё равно. Наверное, держится из последних сил, отчаянно уговаривая себя не сдаваться. Пит молчит, судорожно сжимая челюсти, и без остановки смотрит в одну и ту же точку, которой оказывается лоб Эванс. Она подмигивает ему и чуть заметно кивает головой. Поймав её взгляд, Мелларк кивает в ответ. Мама и Прим в самом конце зала, попеременно прикладывают к глазам платочки, с трудом сдерживая рыдания. Хеймитч, стоящий в паре метров от нас с Питом, с силой ударяет кулаком по спинке деревянной скамейки. Гейл обретает дар речи первым. Сегодня он молчать не собирается, а потому, делая отчаянный шаг вперёд, начинает говорить намного громче, чем того требует здешняя акустика. – То есть надо было лежать ничком, пока он её насиловал? Действительно, ведь он всего лишь её насиловал! Какой тут вред здоровью и опасность для жизни? Отряхнулась и пошла. Ожоги от сигарет и мелкие порезы с разрывами от бутылки, естественно, не в счёт. – Соблюдайте тишину, мистер Хоторн. – Пожилой судья с неприятного вида родинкой под носом, смахивающей на огромный непрожёванный кусок мяса, вытягивает вперёд короткий указательный палец и начинает угрожающе им помахивать, – если хотите дослушать приговор до конца, ведите себя прилично. – Видимо, приличия здесь важнее справедливости, – не унимается Гейл. – Компенсация семье погибшего за моральный ущерб звучит как издёвка. Врач, обследующий Кларити, ясно сказал, что она не сможет иметь детей, и при всём этом… – Она жива. Руки, ноги и голова целы, а мой сын мёртв. Он ничего ей не отрезал. – Голос миссис Мелларк напоминает скрип двери с давно проржавевшими петлями. За последние полгода она постарела лет на десять, а похудела до такой степени, что стала походить на восковую свечку, которую бросили в жаркий день на подоконник. – Вон сидит, улыбается и горя не знает. Гейл пытается сказать ещё что-то, но два здоровенных амбала, одетых в форму полицейских, под руки выталкивают его в коридор. Судья напоминает о возможности обжалования приговора в вышестоящий суд в течение десяти суток, стучит молотком и скрывается в задней комнатке. Последним, что я вижу перед тем как выйти из зала суда, оказываются руки Клэр, на которые надевают наручники. Уже в коридоре Гейл отчаянно трясёт Пита за грудки и ругает последними словами адвоката Чемберлена. Он зол, расстроен и разочарован до крайности. Хоторн не смог добиться разрешения на встречу с Клэр в её доме, но он, как и я, верил в справедливость судебного института. Верил до самой последней минуты. Клэр должны были оправдать. Должны были да только не оправдали… Пит молчит. Хеймитч нервозно смотрит на маленький экран своего кнопочного мобильника, однако жужжание раздаётся в кармане Мелларка. Он выуживает из брюк телефон и уставшим голосом называет четыре буквы, которые без труда складываются в имя «Эффи». – Сбрось, – просит Эбернети, и мой муж нехотя подчиняется, убирая телефон в карман. Но Эффи не будет Эффи, если сдастся так просто, а потому ровно через сорок пять секунд вибрация повторяется и на сей раз в руке Хеймитча. Старик отклоняет вызов и быстро набирает короткое сообщение. – Однажды сказать всё равно придётся, – глухо говорю я. – Однажды придётся, – сопит бывший сосед, – но не сейчас. Сегодня я потяну время и что-нибудь придумаю, а то она точно разродится раньше срока. Для неё заседание задержали. – А потом? – Суп с котом! – отрезает он и отворачивается. Эффи позволила Хеймитчу находиться рядом с ней всего месяц назад, а потому он очень сильно боится её подвести, хотя, по-видимому, напугать боится ещё сильнее. – Ну и что? Что сейчас? – спрашивает Гейл, дёргая на висках свои заметно отросшие волосы. – Апелляцию в вышестоящий суд никто не отменял. – Пит смотрит на него спокойно и без всякого вызова. В его голове уже зарождается план, которым он пока не спешит делиться. – Если закон помочь не в силах, придётся действовать по-другому. Нужно подключить общественность, телевидение и газеты. С помощью знакомых журналистов Клэр мы устроим такой шум… – … от которого пошатнётся сам Капитолий, – заканчивает за него Хеймитч. – Именно. – Пит прячет запоздалый кашель в кулак, – и этот шум будет очень громким. Первые отголоски «шума», устроенного Питом и Хеймитчем, начинают доноситься до ушей жителей из других дистриктов уже через две недели после вынесения приговора. Эффи создаёт специальную петицию с требованием освободить Эванс, которую к началу апреля подписывает более восьмисот тысяч человек по всему Панему. Видеозаписи с интервью Гейла и адвоката Чемберлена благодаря капитолийским друзьям Клэр крутят по всем центральным каналам. В середине мая Прим, читающая газету «Панем сегодня», с гордостью сообщает маме, что в нашей стране не осталось ни одной семьи, которая хотя бы краем уха не слышала о «девушке, сумевшей постоять за себя». Кларити Джун буквально заваливают письмами. В каждом из них она находит слова поддержки и утешения. Глядя на эту кампанию я осознаю одну простую вещь: нас больше не двое и даже не пятеро – нас тысячи. Тысячи женщин, которые когда-то промолчали о собственной беде, но которые не смогли вытерпеть несправедливость суда по отношению к невиновной. Апелляционное заседание в Верховном суде Капитолия назначают на двадцать седьмое мая две тысячи триста сорок седьмого года. Клэр одевают в строгий серый костюм, шоколадного цвета волосы убирают в аккуратный узел на затылке. Её бледное лицо осунулось, скулы заострились, а тело и вовсе уменьшилось на несколько размеров, и всё же внутри она сумела остаться прежней. Та же саркастическая усмешка и тот же неугасающий огонь в глазах, который зажигается с утроенной силой, когда она замечает в руках многочисленной толпы, пришедшей поприветствовать её, плакаты с надписью «Свободу Кларити Джун Эванс». Глядя на неё и всех этих женщин, я испытываю настоящую гордость. Никогда и ничем я не восхищалась так, как сейчас восхищаюсь стойкостью и силой духа Клэр. Эту девушку не смогли сломить ни тяжёлая болезнь, ни жестокое изнасилование, ни несправедливо назначенный тюремный срок. Ничего… Она выстояла и вынесла всё, сумев при этом объединить большую часть жителей Панема одним общим желанием справедливости. И эта самая гордость помогает мне не упасть, когда я переступаю порог здания суда. Именно она запрещает мне дрожать, бояться и мямлить. И только она согревает сердце надеждой о том, что сегодня всё может получиться и не только в отношении Эванс, но и в отношении других девушек, живущих в Дистрикте-12. Сегодня я впервые задумываюсь о возможности изменения наших законов... Когда молодой парень в синей рубашке называет моё имя, я вскакиваю с места и на секунду теряю ориентацию в пространстве. Пит легонько подталкивает меня к двери. Зал суда кажется огромным. Он намного светлее, чище и просторнее того, что располагается в Двенадцатом, но при этом наводит на меня дикий ужас. Я не позволяю себе раскисать и уверенной походкой иду к невысокой деревянной стойке. Свет от широких незанавешенных окон слепит глаза. Других свидетелей я почти не вижу, зная только, что выступаю четвёртой, после Гейла, мамы и доктора, лечившего Клэр. Прим по причине несовершеннолетия в суд не пригласили. Она осталась в Этикоёр вместе с Эффи и маленьким Ароном. – Ваше имя? – Моё внимание привлекает хмурого вида брюнетка без единого следа косметики на лице. – Китнисс Меларк. – Кем Вы приходитесь обвиняемой и потерпевшему? – спрашивает она, разглядывая меня с головы до ног. – Мисс Эванс – моя подруга. Рай Мелларк – мой деверь. – Расскажите, свидетелем чего Вы стали двадцать четвёртого августа две тысячи триста сорок шестого года? И я рассказываю, рассказываю обо всём, что знаю. О Гейле, о маме и о своём собственном изнасиловании, которое полтора года назад совершил Рай. Мои колени дрожат, а ладони покрываются потом. Глоток за глотком я отхлёбываю воду из стакана и к концу своего монолога осушаю его полностью. Поток моих слов не заканчивается. Я впервые говорю постороннему человеку всё – всё, что знаю и чувствую и замолкаю только тогда, когда мне разрешают сесть. Вслед за мной в зал суда заходит Хеймитч. Я почти не слушаю его, но порой он произносит словосочетание «синяки и многочисленные ушибы», разбавляя рассказ о Клэр и Гейле сведениями о том, как когда-то точно также нашёл меня. После Хеймитча в зал приглашают совершенно незнакомую мне девушку. Ей исполнилось восемнадцать всего месяц назад. Рыжеволосая, худая с длинного ядовитого цвета ногтями. Она приносит с собой запись с камер какого-то клуба, на которой видно, как Рай валит её на барную стойку. Её крики и отчаянное сопротивление помогают мало, а вот удары местного официанта срабатывают наверняка. Что ж, похоже, в этот раз Чемберлен изрядно потрудился. Последним выступает Пит. Его голос как всегда ровный и спокойный сегодня звучит гипнотизирующе. Он мало говорит о Рае и лишь вскользь упоминает о моём изнасиловании и садистских наклонностях брата, которые начали проявляться ещё в детстве, когда тот мучил уличных кошек. Вся речь Пита сосредоточена на Клэр. Он без остановки говорит о ней, о её достоинствах, принципах и силе духа: – В законодательстве республики Панем чётко прописано, что если нападение неожиданное, и жертва не может оценить степень опасности, то имеет полное право защищаться как угодно. Я понимаю, что оборона должна быть правомерной, а действия должны соответствовать характеру и опасности посягательства, но эта девушка взяла в руки нож только потому что Рай Мелларк в это время прикладывал к её коже зажжённые сигареты и заталкивал внутрь неё бутылку. Лично я уверен, что жизни Кларити Джун Эванс в тот момент угрожала смертельная опасность. Слушая Пита, я на секунду встречаюсь взглядом с миссис Мелларк. Сегодня она выглядит даже хуже, чем на первом заседании. В холодных голубых глазах не осталось и крупицы жизни. Рассудок пронзает совершенно кощунственная мысль: эта женщина вряд ли доживёт до конца лета. В защиту Клэр Пит говорит что-то ещё, но слушать дальше у меня получается плохо. Тошнота подкатывает к горлу, и я, зажав рукой рот, мчусь к ближайшему проходу и выбегаю из зала. Мама присоединяется ко мне минут через семь. Она выглядит повеселевшей и, порывшись в маленькой чёрной сумочке, протягивает мне пудреницу и упаковку влажных салфеток. – Прокурор предложил заменить тюремное заключение условным сроком на одиннадцать месяцев, – говорит она, хлопая меня по спине, – адвокат Чемберлен не согласен и просит снять с Клэр все обвинения. Всё тот же молодой человек приглашает всех в зал ровно через четверть часа. Судья заставляет нас подняться, и я вцепляюсь в руку Пита, боясь лишний раз пошевелиться. – Суд приговорил Кларити Джун Эванс, обвиняемую в совершении преступления, предусмотренном статьёй 382 уголовного кодекса республики Панем, то есть, «умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее смерть потерпевшего, совершенное при превышении пределов необходимой обороны» оправдать в виду отсутствия состава преступления. Мисс Эванс защищала от преступного посягательства свои жизнь и здоровье, поэтому суд не усмотрел в её действиях превышение пределов необходимой обороны. И я слышу, как Пит облегчённо выдыхает..