Осенняя мазурка

Снег шел весь день, валил и валил, и колокольный звон звучал в метели глухо, будто сквозь вату, но после вечерни тучи вдруг разошлись, открыв ледяные искристые звезды в синеющем высоком небе. Стало так холодно, что даже тулуп, наброшенный Татьяне на ноги седым тетушкиным калмыком, дела не спас — за дорогу она едва не окоченела в своем тонком пальто, перешитом по моде. В деревне она бы завернулась в меховую душегрейку, покрыла плечи и голову шалью, надела бы салоп в рукава — и гуляла под звездами, наслаждаясь хрустким снегом под валенками и морозом, щиплющим щеки… Она не успела додумать — старушки с оханьем полезли из саней, и ей пришлось подать руку княжне Алине, больше похожей сейчас на кашляющий комок лисьего меха, чем на светскую даму, явившуюся на бал в Собрание. А в зале оказалось жарко. Невыносимо, до боли в висках — от тающих свечей, от жаркой печи, от людского дыхания, разгоряченного музыкой и танцами. Если бы рядом не было матери и тетки, Татьяна с радостью приложилась бы лбом к колонне, к прохладному мрамору. Она уже повернулась, думая пожаловаться на духоту и ускользнуть в тихий теткин дом под предлогом головной боли, как обнаружила двух важных сановников возле тетки. Одного, в дорогом фраке, она уже видала не раз — сам граф Ростопчин, бывший московский губернатор. Второй, в полной генеральской форме, немолодой, но приятный собой, круглолицый и улыбчивый, с шапкой русых, побитых сединой кудрей и горбатым восточным носом, был ей незнаком. — Ах, граф, — прокашляла тетка Алина, изящно прикрываясь кружевами платка, — как это мило — вспомнить о бедной больной! Да, позвольте, должно быть, вы помните — Пашетта, моя кузина, в замужестве Ларина, с дочерью. Я очень счастлива, что подруга юности навестила меня перед смертью. Ростопчин усмехался, и Татьяна внутренне сжалась — старушка-княжна больше всего желала бы, чтобы ее разубеждали в скорой и неотвратимой смерти, но граф, кажется, не собирался этого делать. — Не имею чести быть представленным мадам Лариной, — вмешался вдруг его товарищ. — Но, слава Богу, вы, ваша светлость, здесь и можете помочь мне. Бедная княжна Алина от неожиданности опустила платочек и только глазами захлопала. — Вы… Вы помните меня, князь?.. Несчастную затворницу?.. Генерал учтиво склонил голову. — Я помню, сударыня, и никогда не забуду всех тех немногих, кто дал свои повозки для вывоза раненых, когда мы оставляли Москву. Пораженная Татьяна взглянула на тетку — хрупкую старушку, одетую не по возрасту, тяжко больную, маленькую и почти смешную в этом блестящем собрании… Она — помогала раненым при московском бегстве? Она, такая суетливая со своими калмыками и салопами, давала свои повозки для солдат, и этот генерал ее запомнил? Орденов у него было побольше, чем у самого Ростопчина, пожалуй, она еще ни у кого никогда не видела столько орденов. Впрочем, что она вообще видела?.. — Да, сударыни, — весело сказал генерал, уже прямо обращаясь к Татьяне и ее матери. — Ее светлость ваша кузина — одна из немногих героинь оставления Москвы, и спасенные ею будут ей вечно душевно признательны. Княжна Алина наконец-то обрела дар речи. — Позвольте представить вам… Ошеломленная Татьяна неловко протянула руку для поцелуя — тетку хвалил знаменитейший герой нескольких войн, нынешний большой сановник в императорской свите, сам князь G.!.. — Душевно рад познакомиться с добрыми родственниками доброго человека, — сказал он, выпрямившись, и тут же подмигнул Татьяне. — Но это бал, и надо танцевать. Позвольте?.. — Но я… Локоть матери пребольно ткнул ее в ребра. Подавая руку, Татьяна успела подумать, что этот генерал — все-таки очень добрый человек, но тотчас усомнилась, когда он вывел ее из укрытия между колоннами под общие скрестившиеся взгляды, и по залу пролетел недоуменный шепоток, и Таня очень остро вспомнила, насколько у нее простое и не модное платье. — Мне показалось, или вы удивились подвигу вашей тетушки? — негромко спросил у нее генерал. — Именно так, ваша светлость, — быстро согласилась Татьяна, обернувшись, чтобы не смотреть на публику. — Я действительно не знала — тетушка никогда не рассказывала. — Героизм и мужество находятся порой в самых неожиданных местах, — князь улыбнулся, подавая Тане руку, чтобы встать в позицию. — Я виноват — надо было заехать к княжне с визитом раньше. Вы любите вальс, сударыня? Татьяна робко опустила руку на сияющий эполет, под которым была продернута голубая Андреевская лента.  — Я никогда не танцевала на таком блестящем балу. Он вдруг засмеялся — очень просто и очень открыто, будто вокруг не было сотен глаз всего московского света. Впрочем, он-то был здесь привычен. — Унылое место, не правда ли? Татьяна не нашлась с ответом, и он продолжил, нимало не смущенный ее молчанием: — Одно хорошо — здесь превосходнейшие музыканты, не хуже петербургских придворных балов. — Вы не любите Москву? — наконец сообразила Татьяна. — Бог с вами, сударыня! — князь, кажется, почти разобиделся. — Я мало видел Москву, но обожаю ее всем сердцем. И тем сильнее, чем она натуральнее. Вот ваша тетушка — это Москва. Мне все-таки надо будет заехать… Нам начинать! У Татьяны невольно захватило дух, и она долго молчала, боясь спутаться или поскользнуться. Но князь вальсировал ловко, а рука его поддерживала ее в поворотах и направляла по сверкающему кругу паркета так свободно, что Татьяне показалось — она летит, а зал все не кончался и не кончался… — По вам не скажешь, что вы мало танцевали, — князь смотрел ей в глаза, и взгляд его был очень приветлив. — У вас был хороший учитель. — Вы прекрасно ведете, — из вежливости ответила Татьяна, чувствуя, как вспыхивают щеки. — Что это за музыка? — Австрийский вальс, — он тихо засмеялся. — Прекрасный голубой Дунай господина Штрауса. В Вене его зовут королем вальсов. Но на Дунай не похоже. Русско-турецкая кампания — вспомнила Татьяна. — А на что похож Дунай, ваша светлость? — осторожно полюбопытствовала она. Ответ был неожиданный и смешной: — На очень большую и быструю лужу, сударыня! Она фыркнула, поймала неодобрительный взгляд соседней пары и любопытствующие — дам около стен, но князь повернул вместе с нею, и она увидела, что он улыбается. Улыбнулась в ответ и робко, с осторожностью, протянула руку, чтобы положить ему на пояс, а другую поднять с плеча над головой — этой фигуры она не знала. Еще успела подумать, что это красиво — когда над головами почти смыкаются куполом руки, но тут он закружил ее скорее, и она невольно подвинулась ближе, ухватившись за его кушак. Вальсировал он прекрасно, не по годам и не по форме, и продолжал беззаботно рассказывать, ничуть не сбиваясь в танце. — Дунай хорош, когда рассвет или закат, это такая огромная масса воды. Ночью он страшно дышит, а днем при свете — это просто большая текучая лужа, серая и грязная, особенно по весне. Валахи его обожают, как и австрийцы, но голубого Дуная я не видал ни разу. Господин Штраус польстил. По-французски он говорил неожиданно скверно — перемежал речь русскими словечками, путал род и время глагола, но Татьяна позабыла духоту и чужие придирчивые взгляды. Когда музыка сменилась, и он широко и плавно отвел руку в сторону, она, уже почти не робея, положила пальцы с его пояса в ладонь и доверчиво откинулась, позволяя вести себя дальше. От вальса захватывало дух, голова немного кружилась. Мать и тетка с гордостью кивали, стоило ей заметить их в прежнем уголке между колонн. — Что такое булгур? — робко переспросила она, услыхав незнакомое слово. — Такая… каша, — объяснил князь по-русски. — Булгур, булгур… Когда я первый раз это слово услышал, показалось, я разговаривал с голубем. С голубем?.. Татьяна не удержалась — фыркнула. — Вы знаете, что вам очень идет смеяться? — приподнял бровь князь и добавил небрежно, даже чуть отстранив Татьяну в танце: — Я наблюдал за вами, пока вы стояли с матерью и тетей. Мне показалось, вам довольно противно все это. — Что — это, ваша светлость? — Да это, — он в этот момент как раз отступил на шаг, обвел рукой зал. — Собрание, танцы, гусары. Думал, вы слишком серьезны, а вы, оказалось, очень хорошо смеетесь. Татьяна, расхрабрившись, отважилась на возражение. — Разве вам не противно? — О, нет! — голубые глаза его вдруг потемнели, сверкнули темно-серым. — Свет, тепло и веселье — противными быть не могут. — Я под светом имела в виду… — Понимаю, сударыня, — перебил он ее, явно взволнованный, и чуть крепче сжал ее пальцы. — Но я имел в виду свет — просто свет. Свечи или солнце, или даже простая сальная плошка с тряпочным фитилем… — и тут же сменил тон, добавляя шутливо-небрежно, будто смутился собственному порыву: — Что до московского света, он мне тоже не может быть противен — ведь здесь я увидел вас. У Татьяны захватило дыхание. Она смешалась и едва не оступилась — князь поддержал ее. — Вы очень хорошо слушаете, — спокойно объяснил он. — Это редкое качество. Правда, не слишком вежливо с моей стороны все говорить самому. — Что вы! — вырвалось у Татьяны. — Мне очень интересно, что вы рассказываете! Он опустил глаза. — Я очень рад, сударыня. Музыка кончилась. Князь отвел ее к матери и тетке и церемонно поклонился. Татьяна осторожно отняла у него руку, которую он, очевидно, в рассеянности, не выпустил из своей. — Позвольте вас ангажировать на мазурку, мадмуазель Ларина? — он улыбался. — Ежели у вас этот танец еще не расписан. Татьяна не выдержала. — О нет, ваша светлость. У меня и вовсе никакие танцы не расписаны. — Это сейчас же будет исправлено, — пообещал он с улыбкой. — Я боюсь не успеть. В самом деле, к Татьяне уже направлялся молодой адъютант в капитанском чине. Бросил вопросительный взгляд на генерала и, получив одобрительный кивок, щелкнул каблуками, приглашая на кадриль. В душу Татьяны закралось холодное отчаяние — она совсем не желала танцевать, но мать смотрела на нее с мольбой и обидой — пришлось согласиться, а потом еще и еще… С удовольствием она протанцевала только мазурку, которой никогда особенно не любила. Но князь танцевал превосходно — из четырех пар их круга все смотрели лишь на него, почти не замечая Татьяны, а она была всецело поглощена тем, чтобы не сбиться и не испортить фигуру при сложности па своего кавалера, и к середине танца невольно увлеклась движением, музыкой и светом, обрадовалась надежной поддержке чужой руки, разгорячилась сама. Отходя на место под общие рукоплескания и одобрительные возгласы, не утерпела — сжала пальцы на обшлаге мундирного рукава. — У нас в деревне никто не умеет мазурку, а я и не знала! Князь склонил голову в знак признательности. — Ее редко кто умеет танцевать, сударыня. Просто я люблю этот танец, — и, заметив знаки от Ростопчина, заторопился раскланяться. Поклонился Татьяне и ее матери, расцеловал обе руки княжны Алины. — Ваша светлость, позвольте мне заехать к вам на днях и еще раз принести благодарность за ваше великодушное одолжение. — Разумеется, князь, — залепетала осчастливленная старушка. — Меня так редко кто-то навещает, я ведь совсем больна… — Я заранее справлюсь о вашем здоровье и постараюсь не помешать, — заверил ее генерал и еще раз посмотрел на Татьяну — странным долгим и очень печальным взглядом. — Прощайте! Всю дорогу до дома мать и тетка щебетали об успехе Танечки и хвалили ее за послушание. Татьяна забилась в уголок экипажа и помалкивала, кусая украдкой воротник пальто. Лишь теперь она поняла, как приблизил сегодняшний бал ее потерю свободы… *** А тем временем в своем московском доме Ростопчин неторопливо набивал трубку и насмешливо поглядывал на высокого гостя. — О чем задумался, Михаил Александрович? Неужто о мадмуазель Лариной? Князь G. встрепенулся и улыбнулся чуть принужденно. — Бог мой, конечно, о ней. О ком еще я мог бы задуматься?.. — О государе, например, — уколол Ростопчин. — Вам ведь нужно его дозволение для женитьбы. — Что?! — А что? — желчно усмехнулся Ростопчин. — У вас какие-то иные намерения? Князь вспыхнул, покачал головой. — Да ведь она за меня не пойдет. Бог мой, и думать тут нечего! Заеду к этой старой княжне, может быть, посмотрю на нее еще раз… — Почему вы думаете, не пойдет? — изумился Ростопчин. — Разумеется, пойдет, уж тут можете не сомневаться. — Не шутите так, прошу вас. Ростопчин схлопал в ладоши. — Принеси коньяку, Матвей, — распорядился он камердинеру и подсел поближе к князю. — Давайте поговорим серьезно, мой друг. Вам понравилась эта мадмуазель Ларина? — Бог мой! Я влюблен и не стыжусь в том сознаться, граф, но что с того? — Вы либо крайне наивны, либо прикидываетесь таковым, — укорил его Ростопчин. — Будто не понимаете, для чего ее притащили в Москву из этой глухой деревни! — Чтобы выдать замуж, я понимаю. Но кто сказал вам, что она за меня пойдет? — принялся защищаться князь. — Она молода, хороша собой и умна, что за беда, даже если она небогата? Ростопчин закинул ноги на козетку и фыркнул. — Я скажу вам сейчас пренеприятную вещь, князь. Но быть может, она вас успокоит немного. — Говорите, мой друг. Я потому и пришел к вам, что советы ваши всегда очень практичны. — Так вот вам практическое мнение. Все достоинства мадмуазель Лариной, которые могут принесть ей партию более блестящую, чем вы в вашем чине и с вашими богатством и славой, существуют лишь в вашей фантазии, ослепленной внезапной любовью. Да-да, — прибавил Ростопчин, осклабясь, — мне довольно забавно видеть вас в таком состояньи, и не думал даже, что доведется вас в оном увидеть… Но коли уж так, я не стану смотреть, как вы себя убиваете и отказываете себе в том, чего вам хочется. Ужасно хочется, даже не возражайте! Не знаю, что нашли вы в этой уездной барышне, которых на Москве ежегодные сотни, но уж коли нашли, так хоть рассудите здраво. Кроме нежной кожи и белого платья, в этой вашей Татьяне завидного нет ничегошеньки, и цена ее прелестям — три копейки в базарный день. Князь выслушивал молча, глядя в сторону и пуская ровные колечки дыма из трубки. Матвей принес коньяку и пузатые рюмки, и Ростопчин сам разливал, не переставая говорить. — Ее привезли сюда к тетке, чтобы выдать замуж поскорее. Справки можно навесть, но я почти уверен, что этот сезон — один, на который у них хватило денег, а значит, им надо торопиться. Я бы опасался за вас, но ее матушка выглядит такой простой деревенской дурой, что вряд ли она интриганка, а эта дряхлая развалина княжна, что им протежирует, одной ногою в могиле и опасности тоже не представляет… — Однако, граф, если я ее полюбил, — перебил его вдруг князь, принимая поданную рюмку и садясь на козетке, — отчего вы не можете допустить, что ее полюбит и кто-то другой? Ростопчин возвел глаза к небу. — Кого Господь желает наказать, того он лишает разума! Хорошо же, допустим, полюбил ее кто-то другой. Какой-нибудь молодой офицер… Пощажу вас, не буду поминать ни всех старых московских развратников, которые могут как раз очень прельститься барышней ее лет и бедности состояния, ни всех повес или пьяниц, которых устроит даже такое приданое, но положим — ее полюбил кто-нибудь благородный и подающий надежды… Кстати, сколько таких вы знаете нынче среди молодых? Князь сделал протестующее движение и залпом осушил коньяк. — Невысокого же вы мнения о нынешней молодежи! — Невысокого оттого, что она того заслужила, — отпарировал Ростопчин, салютуя рюмкой. — За логику, Михаил Александрович! Хорошо же, допустим. Молодой офицер, из хорошей семьи и хороших правил. Небогатый — богатому наследнику на какой-то Лариной жениться вряд ли дозволят. Подающий надежды — а значит, отправленный вскоре на место службы, в какой-нибудь захолустный полк вдалеке от столицы, где его дарования могут оказаться полезны. И что же ваша Татьяна, эта ваша любовь, через лет этак пять?.. Обер-офицерша с пятью детьми, пеленки, провинция, бедность и гадость. Хотите? Князь молчал, прочищая трубку. Недоверчиво улыбался и качал головой. — Я скажу вам еще, — Ростопчин снова наполнил рюмки. — Исход сей не слишком вероятен. Посудить, как таскают ее по балам, нарядив в выставленные на продажу девицы хорошего круга, ее отдадут первому, кто попросит. А теперь вспоминайте все, что сказал я вам про ее нежную кожу и скромное имение и считайте, сколько в Москве будет славных молодых офицеров, а сколько — гуляк или старых развратников. — Пощадите, граф, — негромко попросил князь. — В этом случае — чем же я отличаюсь от пьяниц и старых развратников?.. — Да хоть бы и тем, что вы ее любите, бестолковая ваша душа! — в сердцах выкрикнул Ростопчин. — А еще — что увезете с собой в Петербург, что представите государю, что дадите ей такое положение в обществе, о котором она в своем захолустье даже и помыслить не могла! — Но она не любит меня, — возразил князь и вновь улегся на козетке, опираясь на локоть. — Невероятно, чтобы она могла меня полюбить, поговорив со мной в жизни всего четверть часа. — Вам хватило, — буркнул в сердцах Ростопчин. — Ну, не любит — и что за беда? Коли вам уж так важно, у вас впереди будет целая жизнь, чтобы добиваться взаимности вашей Татьяны. И уж тогда — помогай вам Бог, потому что я умываю руки. Князь G. улыбнулся в ответ, смущенно и ласково, будто мысль ему эта понравилась. Ростопчин не сдержался: — Боже, князь, объясните, что вы в ней нашли! — Не знаю, граф. У ней умные вопросы и странные глаза, и я почему-то сразу увидел, что ей неприятно в Собрании. Мне показалось, что ей там не место, что она где-то выше… — Все ясно, безумец, — отмахнулся Ростопчин. — Пейте же. И вернемся к вопросам практическим — к разрешению государя. Коли вам так припало жениться на этой Татьяне, просите дозволения прямо сейчас, а пока государь будет думать, вы еще раз успеете расчесть, так ли она хороша, как вам за четверть часа показалось. Генерал вдруг приподнялся и, взяв рюмку, хитро взглянул на Ростопчина. — Федор Васильевич… Почему вы не отговариваете меня вообще жениться? Ростопчин посерьезнел, отвел глаза. — Потому, друг мой, что я вас очень люблю и знаю, что государь наш вас также любит. А еще я помню князя Багратиона и его печальную историю женитьбы по милости государя… С этой вашей Татьяной, коли блажь не пройдет, вы, Бог даст, успеете завести наследников прежде, чем заведете рога, а со светскими барышнями может выйти и вовсе иначе. — Добро же, Федор Васильевич, вы идеальная сваха! Пойдет? Ростопчин скандализованно всплеснул руками. — Я? В дом к этой старой деве? Свататься? Боже мой! Нет, вы точно обезумели, князь, но долг дружбы… Генерал в ответ захохотал так, что чуть коньяк не разлил.