Осенняя мазурка

Последовавшую за балом неделю Татьяна видала князя почти каждый вечер, но все больше — издалека. Если он и подходил к ним, то ненадолго. Приветствовал старушку княжну, скоро привыкшую подавать ему обе руки и в свою очередь целовать в склоненную голову — старым русским обычаем, вызывавшим усмешки молодых людей и хихиканье барышень. Почтительно кланялся Татьяне и ее матери. Говорил о московском и петербургском свете, императорской фамилии и героях войны — он почти всех знал лично, обо всех имел в запасе пару-тройку смешных анекдотов. Иногда — если успевал — приглашал Татьяну на тур вальса или кадриль, но почти всегда оставлял ее другим кавалерам, потому что его отзывали куда-то по делу, и он шел разговаривать, на прощание поцеловав Татьяне руку. С ней действительно начали танцевать, на нее обратили внимание, но внимание оказалось еще утомительнее материнских попреков. Она танцевала — покорно. Говорила — сколько могла. Целовала старух, на которых указывала ей тетка. Болтала с другими барышнями. И страдала — ежедневно и еженощно от тоски по деревне, по няне, по Оле, от ожидания — болезненного и страшного ожидания перемены, чувства занесенного над головой топора… Через неделю она слегла с мигренью и выехать отказалась. Тем же вечером в дом тетки явились граф Ростопчин и князь G. Мать вбежала бегом, по-молодому. — Таня! Танечка, ради Бога, вставай!.. Отстраненно и холодно размышляла она, поднимаясь и позволяя себя наряжать, о последнем и страшном средстве, которым владеет, чтобы не выйти замуж, хотя бы теперь, хотя бы за этого именитого и славного воина и государственного человека. Равнодушно смотрела в зеркало, не отвечая старой горничной, которая перекалывала ей косы. — Так не нравится, барышня, дурно? А вот так?.. Этак, кажется, лучше!.. Да проснитесь же, барышня! — в сердцах ущипнула ее старушка. — Рази же перед сватами можно так спать? Перед сватами! У Татьяны упало сердце. Как во сне, она спустилась к гостям, присела перед Ростопчиным, потом, повинуясь жесту княжны Алины, прошла в открытую дверь библиотеки. На пороге мать оправила ей рукав, посмотрела умоляюще. Дороги назад не было — они все равно заставят ее принять предложение… Князь G. стоял в стороне, у окна, задумчиво глядя на забеленную снегом улицу. Опираясь рукой на дверной косяк, Татьяна пристально рассматривала его полуседую голову, широкую спину в темно-зеленом мундире с алой пехотной оторочкой, перечеркнутую голубым муаром орденской ленты от золотого эполета до бедра, блестящие сапоги. Видел ее от силы пять раз в жизни, но пришел предложить ей руку и сердце — зачем? Он обернулся, будто ощутил ее взгляд. Она присела в реверансе. Колени подкашивались. Он, кажется, хороший человек — он должен знать, она ему не пара. Она любит другого, она была неосторожна, она писала глупые письма — и Боже мой, что будет с ним, если о них станет известно!.. Нет, нет, признаться тотчас — и в гарнизон, в любое дальнее захолустье, назад в деревню — куда угодно, лишь бы он оставил ее и забыл навечно!.. — Татьяна Дмитриевна… Она беспомощно обернулась, будто могло явиться какое-то чудо. Из-за портьер у двери на нее украдкой смотрела мать, молитвенно сжимая руки. Долетел кашель тетушки — хриплый и страшный. Татьяна вдруг озлилась беспомощной, давно не испытанной злобой, на глазах вскипели слезы, а щеки вспыхнули пламенем. Не затем ли пришел он, что знал, что отказа не встретит?.. Ее совесть — только ее, и какая малость, Боже мой, эти детские письма, и признаться в них невозможно стыдно, а еще хуже — сказать, что тебя отвергли… Ее пальцы утонули в затянутых белой лайкой ладонях. — Если бы вы согласились составить мое счастье… — Я согласна, — тихо, но твердо сказала Татьяна. В глаза ему она так и не посмотрела — не было сил, и только медленно опустила ресницы, когда чужая рука в белой лайке приподняла ее голову за подбородок. От него пахло крепким табаком и немного — кёльнской водой, бергамотом, лимоном и нероли. В деревне уж если душились для вечера, так сильно, аж дух захватывало, а тут — тонкий, едва уловимый запах… Лица ее касалась тонко выделанная мягкая кожа перчатки. «Дорого-бох-хато», — говорила когда-то няня. Как бы она сейчас за нее порадовалась!.. Или нет?.. Она зажмурилась — изо всех сил, чтобы не закапали слезы. Послушно подставила щеку — пусть. Теперь ей уже все равно. Чужие твердые губы вдруг коснулись уголка рта, и князь тотчас же отстранился. — Вы плачете? Танечка! — Нет. Нет, — она отчаянно замотала головой. — Я просто подумала… О няне… Зачем она это сказала?.. Отступила на шаг, без нужды поправила платье. Наконец-то решилась встретиться взглядом с голубыми глазами князя и заметила, что он встревожен. Улыбнулась — как можно спокойнее. — Простите, ваша светлость. Она меня вырастила и всегда говорила, что я выйду за военного… — Она умерла? У Татьяны запрыгали губы. Князь отступил на шаг и вдруг перекрестился — широким, старательным, каким-то крестьянским движением, будто делал серьезное дело. — Царствие небесное, — и добавил, взяв руку Татьяны в свои: — Я все думал — как так, что вы с матерью очень разные люди? Вы расскажете мне, Танечка, правда? И на душе у Татьяны стало немного полегче. Может быть, все будет не так уж плохо? Няня бы действительно радовалась… Как во сне, она принимала поздравления с помолвкой, рассеянно подала руку Ростопчину и успела заметить его насмешливую улыбку. Охали и суетились служанки, калмык старой княжны притащил шампанское — наверняка из старинных запасов, князь почтительно обратился к матери по-русски, назвав «мамашей» — старушки захихикали, принимая бокалы. От шипучего игристого вина княжна Алина раскраснелась, пригласила всех пройти в гостиную — поговорить о делах. Татьяна почти не слушала — она размышляла. Нет, это наилучший выход — он хороший, добрый человек, и няня была бы рада, а мать совершенно счастлива, и можно будет помочь ей и Ольге, которая пишет слезные письма о горьком безденежье… Сидя рядом на диване, князь рассеянно взял ее руку к себе на колени, и Татьяну пронзила острая боль — совсем не так она хотела бы выйти замуж и совсем не за этого человека! — Какого числа вы должны быть в Петербурге, Михаил Александрович? — спросил граф Ростопчин. Тот вздохнул, поглаживая руку Татьяны. — Через две недели — самое позднее, государь меня ждет. Старушки ахнули в голос. — И где же венчаться? — заволновалась тетушка княжна. — Неужто в Петербурге? Но я так хотела бы видеть Танину свадьбу, а мне никак не доехать! — Разумеется, здесь, сударыня, — успокоил ее тотчас же князь. — В этом сложности никакой, сговоримся в ближайшей же церкви, но на Москве, граф говорит, не принято не отдавать визитов, и соблюсти все формальности не удастся. Но если вы согласитесь… — Боже мой, две недели! — воскликнула мать. — Но мы же никак не успеем с приданым! Ростопчин поморщился, будто она сказала несусветную глупость. Князь же виновато заулыбался. — Простите, сударыня, но боюсь, что приданое Татьяны Дмитриевны не включает того, что ей понадобится в Петербурге при дворе, и обойдется это очень дорого. Старушки охнули снова и уставились на него во все глаза, будто на фокусника, что должен вынуть кролика из шляпы. — Я буду вам очень признателен, если вы подготовите все нужное для путешествия, — мягко сказал он. — Два-три платья на первое время пошить за две недели вполне возможно, а ради срочности расходы я возьму на себя. Что же до остального, поверьте, мы не на пустое место едем, и дом я сегодня же распоряжусь приготовить. Мне, право, совестно, но дела таковы, что ждать не могут… Его величество просил передать вам его самые искренние извинения. Старушки застыли с раскрытыми ртами, и даже Татьяна невольно подскочила при этих словах. В наступившей тишине граф Ростопчин отчетливо хихикнул и заговорил — деловым, серьезным тоном, перечисляя все, что необходимо выполнить, чтобы устроить свадьбу как можно скорее. Разумеется, никаких возражений больше быть не могло — мать и княжна Алина немедленно согласились и пригласить модисток, и собрать Татьяну в дорогу, и даже — со вздохами и слезами — отказаться от праздника и бала в Москве, ограничившись семейным завтраком после венчания и перед отъездом молодых. Татьяна сидела, выпрямившись, и чувствовала, что уже не живет. Через две недели она будет обвенчана с князем G. и отправится в Петербург, где государь император ожидает своего верного друга с молодой женой… Через две недели она станет женой князя G.! Ужас оледенил ей сердце, и рука ее лежала, как мертвая, между чужими ладонями в белых перчатках из дорогой, тонко выделанной лайковой кожи. *** Как и предсказывал Ростопчин, скоропалительная женитьба князя G. на провинциальной девице Лариной потрясла все московское общество. Кто недоумевал, кто посмеивался, а кто и вовсе дал волю откровенному злоречию. Отличился кружок последователей затворника Смирнова — почему-то пустили слух, что женитьба боевого генерала на уездной барышне возвещает самобытный путь России и всеобщее благорастворение воздухов. Слушая поздравления от делегации дам в стилизованных сарафанах и кокошниках, генерал давился хохотом, Татьяна испуганно недоумевала, княжна Алина растроганно утиралась платочком. Мадам Ларина простодушно заметила, что в деревне косы положены только девкам. Граф Ростопчин делал невинные глаза и спрашивал, какая муха покусала московских славянофилов. — Привыкайте, Татьяна Дмитриевна, — серьезно сказал князь. — В свете встречаются еще более странные люди и более странные мнения. Она ответила ему взглядом затравленной косули. Разумнее многих оказался княжеский денщик, бывший суворовский солдат, вчистую отпущенный из армии по ранению после Аустерлица и прошедший подле своего генерала потом еще не одну кампанию. — Княгинюшку нашу будущую, сталбыть, Танечкой звать, ваша светлость? — Одурел, сукин кот? — спросил его потрясенный князь. — Я т-те покажу «Танечку», старая ты кошелка! — Виноват-с, ваша светлость, так точно, княгиня Татьяна Дмитриевна, — бодро отрубил денщик, становясь во фрунт, и удалился, держа на отлете самовар и бормоча себе под нос: — А и што ж, сталбыть, Танечка так Танечка… Вечером накануне венчания небо осыпали мелкие колючие звезды, предвещая лютый мороз. В нарушение всех приличий князь завернул по дороге к княжне Алине и попросил вызвать Татьяну на пятиминутный разговор. Устинья, дворовая девка Лариных, битый час ползавшая на коленях перед зеркалом, чтобы заметать на невесте подол подвенечного платья, вытаращила глаза, чуть не подавившись булавкой. — Неможно, барышня! Дурная примета! — Принеси шлафор, дура, — махнула рукой мадам Ларина, за примеркой дававшая дочери наставления об обязанностях супруги. — Покроет платье — ничего и не видно. Право же, Таня, не надо быть столь суеверной! — раздраженно прибавила она, заметив, что Татьяна бледна до зелени. — И косу-то подбери, неприлично в таком виде… — Ай, так даже краше, — захихикала Устинья и исчезла, стоило барыне запустить в нее клубком ниток. Татьяна молча позволила завязать на себе пояс с кистями, молча сошла по темной лестнице, дрожащими руками теребя кончик косы. Князь торопливо отвел глаза, извинился за неурочный приезд, махнул рукой денщику. — Бог мой, вы завтра либо в пальто окоченеете, либо в шубе вашей тетушки вас куры засмеют, — напрямую сказал он, взяв руку Татьяны в свои ладони. — Понимаю, что неприлично, думал уж после, но очень прошу вас… Денщик ухмылялся, разворачивая подарок. В свете тусклой лампы рассыпался рыжеватый соболий мех на подкладке, когда салоп из клетчатого английского сукна в зеленую клетку лег на плечи окаменевшей Татьяны. От прикосновения она вздрогнула и осталась стоять неподвижно, уронив руки. — Ну вот, сталбыть, платком сверху — и тепло, и ладно, — заявил вдруг денщик, вручая ей еще и суконный капор с меховой оторочкой и клетчатыми лентами в ладонь шириной. — Дозвольте ручку, в честь праздника?.. — Бог мой, кажется, вы не рады? — тихо спросил князь, вглядываясь сбоку в лицо Татьяны. Медленно убрал ладони с ее плеч. Она подняла на него серьезные глаза. — Что вы, ваша светлость, это прекрасно, — и послушно подставила щеку. Наутро к Николе в Мясниках набилась толпа народу. Двухкупольный храм Сошествия Святого Духа, смотревший на улицу гордым новодельным фасадом, пропускал всех желающих в маленькую старинную придельную церковь с высоким крещатым сводом и живописно украшенными стенами. Явился весь московский свет, приползли какие-то инвалиды, свободные от караулов солдаты сбились стайками на церковном дворе, приехали даже двое дородных купцов из Калуги, в двенадцатом году много сделавших для ополчения, со всеми семействами и важно разглядывали соболей на Татьяне, одобрительно кивая. — Вас очень любят, ваша светлость, — шепнула она с удивлением, пока необъятный раззолоченный батюшка провожал их после обручения на середину храма, нагретого обилием свечей и собравшимся народом. Князь незаметно улыбнулся, становясь на разостланный белый рушник. — Есть грех, Татьяна Дмитриевна… Я их тоже, впрочем, всех очень люблю. Батюшка развернулся к ним и устремил неожиданно строгий взгляд на лицо Татьяны — она вспыхнула под этим взглядом. Толпа в церкви затихла. — Имаешь ли ты, Михаил, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль пояти себе в жену сию Татьяну… — Имею, честный отче, — был спокойный и твердый ответ. — Не обещался ли еси иной невесте? — Не обещахся, честный отче. Многие заметили, что свеча в руке невесты задрожала, огонек пламени на миг метнулся в сторону, но больше ничего не случилось, и ответы прозвучали под сводами церкви звонко и ровно, а когда Татьяна, зажмурив глаза, приложилась губами к венцу, ни единой слезинки не выступило на ресницах. — Венчается раба Божия Татьяна рабу Божию Михаилу во имя Отца и Сына, и Святого Духа… — С кумой на Пасху так цаловаться, а не с женой законной, — хмыкнул кто-то из солдат, стоявших тихонько в притворе. — Молчи, ты, дубина, люди смотрят, — одернул его другой, и оба торопливо перекрестились, обмениваясь хитрыми взглядами. Когда экипаж графа Ростопчина остановился у ворот, во дворе дома княжны Алины слуги заканчивали увязывать сани и крытый возок на полозьях, запряженные шерстистыми крепконогими лошадками. Мохнатые морды индевели от дыхания, коренники стояли, полузакрыв глаза, пристяжные беззаботно спали на морозе, свесив шеи в хомутах. — Ну ты, знаток всех почтарей, не мог рысаков достать? — вполголоса спросил князь, обернувшись к денщику и недовольно сдвинув брови. — На вяточках-то покойней, сталбыть, ваша светлость, дорога-то дальняя, — серьезно возразил ему денщик и украдкой перекрестил входившую в дом Татьяну. — С Богом доедем, а уж в Питербурхе хучь полный выезд из двухлеток заводите, ежели решитесь на них княгиню посадить. Князь возвел глаза к небу, но промолчал, скрывая невольную и счастливую улыбку. В холле дома вздыхали, распутывая платки, обе старушки, вокруг суетились слуги. Устинья сняла с Татьяны салоп и, не удержавшись, крепко поцеловала в плечо. — До чего ж хороша, княгиня, душенька, лебедушка наша, на весь век вам счастья… — Полно, Устя, хватит, — перебила ее Татьяна, прикладывая ладони к вискам. — Приготовь мне лучше платье, переодеться перед отъездом. Устинья торопливо присела перед генералом, чмокнула протянутую руку и побежала наверх. Навстречу ей спустился с лестницы разряженный в старинную ливрею калмык, неся в руках поднос с шампанским.