Осенняя мазурка

Тихий домашний обед прошел почти непринужденно. Доктор Василий Михайлович, как обычно, много ел и говорил о философии, Алексей ему возражал — никто, кажется, не заметил, что князь хранил гробовое молчание, а Татьяне кусок в горло не шел. Вечером князь уехал в Совет. Татьяна сказалась больной, отменила все приглашения — ждала мужа, чтобы объясниться. Не вышло — он вернулся не один, и до поздней ночи несколько высших чиновников империи разбирали с карандашами в руках какой-то проект, спорили до хрипоты, отчаянно курили и поглощали кофе и коньяк в таких количествах, что бедная Глаша замучилась бегать туда-сюда с подносом. Татьяна попрощалась с гостями и легла, думая, что не уснет ни в коем случае, но, неожиданно для себя измученная, провалилась в черное беспамятство раньше, чем донесла голову до подушки. Утром проснулась до света, одна — Михаил Александрович ночевал в кабинете. Татьяна хотела постучаться, но поперек двери сидел, вытянув ноги, Игнатьич и храпел, как выводок подсвинков. Буркнул спросонок: — Не велено! — потом опомнился, подпрыгнул и виновато сообщил, что его светлость легли полчаса назад, а скоро ему в канцелярию… Не желая препираться или давать объяснения Степану, Татьяна вернулась к себе и долго еще бессильно и тупо смотрела в зеркало, гадая, о чем вообще собирается говорить с мужем. Она могла оскорбиться, потому что ничем его не задела — прошлое осталось в прошлом, клятв она не нарушала, в чужих чувствах была не виновата. Но от этих мыслей собственное чувство вины не притуплялось. Она могла просить прощения — но он ее раскаяния не принимал. За что он наказывал ее так жестоко — он, мягкий, добросердечный, отзывчивый и дружелюбный человек?.. Закрыв лицо руками, Татьяна ничего не видела и вздрогнула, когда на плечи ей легла вдруг теплая шаль. — Совсем замерзли, Танечка. Она вскочила, порывисто обернулась к мужу. Князь улыбался — виноватой и грустной улыбкой. — Душа моя, простите за вчерашнее. Он был готов к отъезду — при орденах и ленте, со шпагой и в шинели, наброшенной на плечи. — Почему вы не пришли? — И поздно было, и — грешен — перебрали вчера немного. Решил вас не тревожить. Вернусь к обеду или к вечеру, доброго вам… Она схватила его за руку. — Постойте! Не уезжайте, нам надобно поговорить! — Я не могу не ехать, Танечка. Она смешалась. — Ну хорошо. Но вы вернетесь, и… — Конечно, мы поговорим. Я только хотел извиниться за вчерашнее. Я должен был сдержаться. — Вы? — Прощайте, Танечка. До вечера. Вбежавшая Мари обвила ручонками ее шею поверх стиснутых рук и шали. — Что-то случилось, ваша светлость? — Нет-нет, дорогая. Голова болит немного, но это пройдет, — ответила Татьяна, выпрямляясь, и вздрогнула от прикосновения детских губ. — У кошки боли, — приговаривала Мари, покрывая ее висок и щеку горячими поцелуями, — у собачки боли, а у княгини заживи, — и засмеялась, беззаботно сверкая черными глазками, и Татьяна засмеялась тоже — принужденно, но все-таки засмеялась. Да, светская жизнь хорошо ее вышколила! Она даже вышла из дома. Приказала Федору заложить карету, поехала в Смольный — по делам, и отдавать визиты. Если бы хоть в одной гостиной она увидела Онегина, если бы, проехав через Синий мост, приметила его коляску у дверей Английского клуба, она была бы оскорблена и унижена — но хоть за него бы не беспокоилась. Но коляски не было. К обеду князь не вернулся — прислал записку с извинениями, что задержится у государя ради срочного дела. С некоторым трепетом войдя в кабинет, Татьяна разыскала на столе свежий номер «Ведомостей», убедилась — действительно, волнения в военных поселениях не утихали. Хотя дела мужа в газетах появляются лишь тогда, когда уже решены. Она рассматривала тихую строгую комнату, будто первый раз увидела, хотя любила ее и частенько сидела здесь, читала или шила, пока князь разбирал бумаги. Любила и потому, что замечания мужа бывали неизменно любопытны, и потому, что помнила часы в имении Онегина, когда читала его книги и просматривала заметки… Однако цена нынешних чувств Онегина известна — Татьяна назвала ее сама и ни от одного своего слова не откажется, потому что все они — правда. Так что хоть и выглядел вчера Онегин ужасно, хоть и связывали их общие воспоминания, Татьяна не слишком за него волновалась. Даже если теперь ему худо, может статься, нервная встряска послужит к рассеянию его всегдашней скуки. С князем было сложнее. Татьяне казалось, она знает мужа, но его нынешнее поведение поставило ее в тупик. Он мог бы вызвать Онегина на дуэль, мог бы убить его — но выбрал наказывать ее, Татьяну. Почему?! Положим, как он сам сказал, стреляться не в его правилах. Но интересно, если бы она уступила просьбам Онегина, дуэли бы тоже не было?.. Татьяна горько усмехнулась. Уж не подозревает ли она мужа в трусости? Боевого генерала, у которого на мундире под звездами и крестами сукна не видно, и всем известно, в скольких сражениях он поучаствовал? Смешно. Но тогда, выходит, она чего-то совсем не понимает? Онегин и Ленский стрелялись за куда меньшую обиду, точнее, вовсе без оной, а тут… Впрочем, стоит ли огорчаться, что ее муж разумнее Ленского? Одного противника Онегин на дуэли уже убил. Она зябко поежилась, сидя на краешке кресел. Нет, она искренне рада, что муж ее не захотел рисковать жизнью. Но если эта история для него — пустяк, и на Онегина он не зол, за что же он зол на Татьяну?.. Неужели за ее слова? Но ведь слова любви стоят так мало — взглянуть хоть на Онегина!.. Да и на саму себя посмотреть теперь и вспомнить то злосчастное письмо… И тут Татьяну прошиб холодный пот. Письмо! На нем не было ни штемпеля, ни даты! Боже правый! Она металась по кабинету, сжимая руки. Может ли Онегин пустить его в ход, чтобы отомстить за афронт и ей, и мужу?.. В глубине души она всегда надеялась, что не сможет. Но ведь она надеялась, что он и не объявится. С ужасающей ясностью Татьяна поняла, что перед мужем все-таки страшно виновата. Конечно, он прав — надо было сознаться еще до свадьбы. И ведь она об этом думала, но собственное несчастье застило ей разум, и она не сумела понять, на что обрекает ни в чем не виноватого перед ней человека. Думала и потом, когда получила первое признание Онегина — и снова не нашла в себе смелости сказать мужу… Усилием воли она заставила себя перевести дух и успокоиться. Да, она виновна. Перед мужем и перед Богом. Она так гордилась, что не впала в один грех, что совсем забыла обо всех остальных, в первую очередь — о лжи. Покаяться перед Богом ей будет несложно — она ведь все осознала. Но перед мужем… Страшно, но совершенно необходимо. И если Господь простит ей грех ради раскаяния — то будет еще не поздно. Если же поздно — значит, она это заслужила. Татьяна перекрестилась на образ в углу кабинета. Пресвятая Богородице, спаси нас. Всяко моего рыдаю жития скверного, и множества безмерных моих зол. Что же исповем ти, Чистая, недоумею и ужасаюся, но помощи мне, Владычице… И решение лучше исполнять, не откладывая. Она вновь села в кресло, чтобы дождаться мужа здесь, в кабинете, огляделась. На столе заметила изрядно затрепанную книжку, со скуки наклонилась посмотреть. Издание было старинное, парижской типографии, страницы разрезаны полностью и покороблены влагой, обложка — вся в пятнах свечного сала и налипшей пыли. «История кавалера де Грие и Манон Леско» — прочитала Татьяна, с изумлением отметив, что книге этой уже без малого век. Ей доводилось слышать о ней, но все больше как о безнравственном чтении, запрещенном когда-то в просвещенной Франции. Тем более, она со времен замужества избегала чтения романов… Роман? Татьяна оторопела. Откуда бы у ее мужа, так скептически настроенного к любому сентиментальному чтению, в кабинете на столе старинный и затрепанный роман?.. С некоторым трепетом она раскрыла по закладке ломкие, искореженные страницы в застарелых пятнах от водных брызг. «Ах, Манон, — произнес я, печально смотря на нее, — не ожидал я той черной измены, какой отплатили вы за мою любовь. Вам легко было обмануть сердце, коего вы были полной властительницей, обмануть человека, полагавшего все свое счастье в угождении и в послушании вам. Скажите же теперь, нашли ли вы другое сердце, столь же нежное, столь же преданное? Нет, нет, природа редко создает сердца моего закала. Скажите, по крайней мере, сожалели ли вы когда-нибудь обо мне? Могу ли я довериться тому доброму чувству, что побуждает вас сегодня утешать меня? Я слишком хорошо вижу, что вы пленительнее, чем когда-либо; но во имя всех мук, которые я претерпел за вас, прекрасная Манон, скажите мне, останетесь ли вы верны мне теперь?»* Закладка оказалась старым черновиком делового письма, а точнее — ответа на какое-то донесение о погрузке гвардейских полков на корабли от прекрасно знакомого Татьяне мужа Вареньки — князя Потемкина. Сухой канцелярский язык, по-военному рубленые фразы на русском, угловатый почерк князя G. — все ей было знакомо и понятно. Кроме местонахождения этой бумажки. Татьяна осторожно закрыла книгу и бережно положила обратно на стол. Нет, она совсем не знает мужа! Но, быть может, он так же насмешливо отзывался об этом романе, как и о любых других?.. Вновь схватив книгу в руки, она торопливо пролистывала страницу за страницей в поисках отметок, замечаний — хотя бы загнутых уголков или закладок. Но книгу явно берегли, сколь это было возможно. Татьяна почти не заметила, как начала не просто пробегать глазами по полям страниц, а вчитываться в каждую строчку полурасплывшихся букв. От обложки, казалось, припахивало дымом и морской солью. Очнулась, когда по глазам полоснул яркий свет — вошедший князь зажег от свечи лампу. Татьяна невольно прикрыла лицо ладонью. — Напрасно вы ждете меня здесь, Татьяна Дмитриевна, — мягко заметил князь. — Я никуда не убегал и обещал, что… Бог мой, да вы плачете? — О, нет, — она торопливо отложила книгу, которая теперь жгла ей руки. — Михаил Александрович, я… — Душа моя, тише, — он наклонился, заглянул ей в лицо. — Что с вами? Татьяна не могла унять нервной дрожи. — Я должна вам признаться… Я… Я написала письмо. — Танечка, Бога ради, успокойтесь же! Какое письмо, когда?.. — он отошел к окну, налил стакан воды из графина. — Все в порядке, чему вы так мучаетесь? Татьяна с отчаянной решимостью взглянула ему прямо в глаза. — В том и беда, ваша светлость, что никто не докажет, когда оно было написано. На лице ее мужа не отразилось ровным счетом ничего, кроме самого заботливого участия. — Выпейте, Танечка, — почти силой он всунул в ее руку стакан, сам сжал трясущиеся пальцы. — Тише, тише. Выпейте и говорите, душа моя, и помните, что мне вы ничего не должны доказывать, мне ваших слов довольно. Ну?.. Она отстранила воду — в груди горело, губы пересохли, но горло давило так, что казалось, она вот-вот потеряет сознание. За что он так с ней?.. За что так ласков?.. — Вы просили избавить вас… — Потерплю, — перебил он ее. — Говорите же. — Давно. В деревне, — торопясь, заговорила Татьяна. — Я написала письмо. Нелепое, глупое… Я тогда любила романы… Князь стоял перед ней на коленях, все еще придерживая в ее ладонях холодное стекло стакана. Улыбнулся, взглянув на книгу: — Вы и теперь их любите, как я посмотрю. Татьяна смешалась, и он тотчас же извинился кивком. — Простите, я слушаю. Вы написали письмо. Онегину, так? — Д-да… — И подписались? Слезы вскипели в глазах — Татьяна отчаянно постаралась сдержать их. — Конечно. — Он не вернул его вам?.. Показалось, или голос князя все-таки дрогнул? — Он не вернул. Он приехал и разъяснил мне всю нелепость моего поступка. Он был со мной строг, очень строг… Перевернув ее руку ладонью кверху, князь тихо поцеловал ее, прижался щекой — жестким волосом бакенбарды. — Бедная девочка… Может, он его просто порвал или сжег? Сомнительная была ведь победа для деревенского денди… У Татьяны аж дух захватило. — Ч-что? — Обиделись? — князь вдруг рассмеялся. Обезоруживающим, лукавым смешком, будто бы хорошо пошутил. — Слава Богу. У вас руки дрожат, еле дышите и еле сидите. Лучше было бы злиться, душа моя. Тише, ну, тише же!.. Впервые в жизни упав в объятия мужа, Татьяна вдруг разрыдалась так горько, что испугалась сама. Обида и горечь вернулись вдруг сторицей — пусть так, ее никто не любил и никогда не полюбит, но сейчас она так ужасно несчастна… Князь баюкал ее на руках, как ребенка. Потом отстранил от мундира, от витых шнурков эполета. — Что дальше-то, Танечка? Она попыталась успокоиться, потянула из-за поясочка платок. — А дальше… — говорить было трудно, она все еще всхлипывала. — Дальше… Он явился и начал… За Ольгой… При ее женихе… — Ах, да, — спокойно покивал генерал. — Какой-то мальчик, дуэль, убийство… Он же мне родственник, я даже давал объяснения. Жаль, не знал, что это ваша сестра. — Почему? — удивилась Татьяна, пытаясь вытереть щеки ладонью. — Мы могли бы познакомиться раньше, — объяснил ее муж, ласково похлопав ее по руке. Дежурная ласка, дежурное светское слово… — А тогда я мало что мог объяснить, кроме того, что этого шалопая сто лет не видал, а секунданта, который убитого мальчика от дуэли не удержал, мало просто повесить, — князь вдруг фыркнул и проговорил чуть более гневно: — Надо же — строг был, а письма не вернул!.. Успокойтесь, душа моя, Танечка, это все пустяки. Если даже письмо у него, не думаю, что ему хватит наглости его обнародовать. Да даже если и хватит — чего бы он этим добился? — Н-не знаю… — Татьяна смешалась. И правда, чего бы ей было бояться? Расставания с нелюбимым мужем? Скандала? Возвращения в деревню? Да ей следовало бы этому радоваться! Вот только сердце сжимала холодная лапка отчаяния. Татьяна все-таки нашла приличное к случаю объяснение: — Свет зол, Михаил Александрович. Я боялась, что вы измените своим принципам насчет дуэлей… — И что же? — князь встал, скрестив на груди руки. — Допустим, я даже бы им изменил? Чего вы боялись? Татьяне почудилось, она на допросе. Растерявшись, но мгновенно ощетинившись внутренне, она ответила такой же спокойной и дежурной фразой: — Он мог убить человека лишь потому, что отклонить вызов ему было бы неприлично. Если хоть одно его слово — правда, у него есть причина вас искренне ненавидеть. Могу ли я не бояться?.. Генерал посмотрел на нее с изумлением, будто она сказала редкостный вздор. Потом фыркнул, но смех его прозвучал горько. — Душа моя, Танечка, уж тут-то ему меня не обставить, слава Богу! Татьяна не поняла его, и он докончил, кривовато улыбаясь: — Я уж и сам не упомню, скольких человек я убил… А про многих даже не знаю — в сражении потери противников на себя не считают. — Но то ведь была война, — возразила сбитая с толку Татьяна. Князь в ответ только пожал плечами. — Какая разница, Танечка?.. А дуэли не бойтесь — нет ни единой возможности ему заставить меня с ним стреляться. Татьяна успокоилась мигом — ей стало от души любопытно выспросить мужа о предмете дуэли, о котором с дамами в свете говорили редко и мало, щадя чувствительные женские нервы. — Объясните, прошу, Михаил Александрович, ведь есть же смертельные оскорбления? — Есть, душа моя. Только вряд ли он сможет так меня оскорбить, — и добавил, глядя ей прямо в глаза: — Дуэль, Танечка, это суд Божий. На него и решаться надо только тогда, когда сам не видишь иного выхода. — Но ведь если человек хорошо стреляет… — Из чего? Из дуэльных-то пистолетов? — князь хмыкнул, покачал головой. — Кабы принято было стреляться на егерских штуцерах в ста шагах — я бы сказал, это важно. А так — как в рулетку играть. Бывает, оба целятся в белый свет, как в копейку — и наповал. А бывает — в шести шагах в молоко у самого что ни на есть отличнейшего стрелка… Шпага много вернее, но ковыряться с той шпагой дольше, да и привычку надо иметь, а то многие в обморок падают при виде крови. Простите, я что-то не то сказал? Невольно зябко передернув плечами от неожиданности, Татьяна все-таки покачала головой. — Вовсе нет. Мне многое стало понятнее. Генерал улыбнулся и протянул ей руку, помогая подняться. — Вот и поймите, душа моя, что с Онегиным я дуэлировать не стану, даже если ему очень хочется. Не о чем мне у Господа здесь спрашивать, вот и нечего Его тревожить. Понимаю, если бы с равным схлестнуться, да только не хочется мне в мирное время старых товарищей… Да и им, я знаю, не хочется. Меня, может, считают глупцом, а может, и хуже, да только я драки среди мира всячески избегаю — батальями по горло сыт, покорно благодарю. Татьяна не удержалась от любопытства. — А если вам кто-нибудь бросит перчатку или… — Или ударит? — подхватил, смеясь, генерал. — Я, пожалуй, обойдусь без оружия. Сдачи дам — так не встанет, — в глазах его промелькнуло совсем мальчишеское лукавство. — А ежели кто сочтет себя оскорбленным и станет на картеле настаивать, можно выбрать оружием штык на пехотном ружье и выпороть дурня прикладом, чтобы сидеть с неделю не мог… Ну вот, душа моя, вы уже засмеялись. Не бойтесь, не стану я драться с Онегиным, крест готов в том поцеловать. Опять же, артикул воинский, положение сто тридцать девятое, прямо запрещает поединки, а уж мне и вовсе неприлично бы его нарушать по такому-то поводу. Он ласково взял Татьяну за руки. — Ступайте спать, душа моя, и будьте покойны. На вас лица нет, Таня, вам непременно надо отдохнуть. Она кивнула и направилась к двери, но все-таки решилась и обернулась. — Михаил Александрович… А если бы я не отказала Онегину?.. Князь замер с протянутой к лампе рукой. Изумленно и, как показалось, испуганно посмотрел на Татьяну. И отвернулся. — Я об этом не думал. И думать, признаться вам, не желаю. И без того мне достаточно… — он оборвал себя на полуслове, поднял со стола затрепанную книжку. — Возьмите, Танечка, вы ведь не дочитали. Мне казалось, Мари еще рано такое читать, а в библиотеке она роется, ровно крот на грядке, вот и спрятал здесь. — Откуда у вас эта книга? — спросила еще Татьяна, уже понимая, что вряд ли получит ясный ответ на вопрос, нравится ли эта книга князю. — Подарок. В Париже на квартире стоял у бывшего офицера, ярого бонапартиста… Все, о чем можно было нам с ним говорить — о старых французских романах, чтобы совсем без политики были, а про Машу Леско в годы учебы в самый раз оба в списках читали, безопасная тема. Вот он мне и подарил на прощанье. Книга редкая — уцелела, когда их повсеместно во Франции жгли, да только читал я ее в морском путешествии и попортил немного… Возьмите. Татьяне показалась странной такая настойчивость. — Вы хотите, чтобы я прочла? Запрещенную книгу?.. Князь снова отвел глаза, без нужды передвинул по столу лампу. — Не настаиваю, душа моя, как пожелаете. И спасибо, что сказали про письмо. — За что же спасибо? — За доверенность. Доброй вам ночи. Как обычно, он приблизился, чтобы поцеловать ее в лоб. — Вы опять не придете? — безнадежно переспросила Татьяна. Князь улыбнулся в ответ, но улыбка вышла больше схожей с гримасой боли. — Я знаю историю Маши Леско — до рассвета читать ее будете… Но обещайте мне все-таки отдохнуть, хорошо? — Михаил Александрович! За что вы так меня мучите?! Он отвернулся снова и долго молчал. Она забрала книгу и вышла. *** Татьяна напрасно волновалась за Онегина и искала взглядом его коляску — в Английский клуб его привез приятель, господин Тургенев, почти силой вытащив из дому, несмотря на жесточайшую хандру, и заставив посетить собрание своих товарищей. Разумеется, никто из членов Общества не рискнул бы вести противозаконные разговоры в Английском клубе, но и показывать место тайных встреч людям не проверенным и не посвященным никто не желал, а Онегин доселе на предложение присоединиться к Северной думке отвечал язвительным смехом… Теперь Рылеев уговаривал, Онегин отнекивался, но равнодушно и порой невпопад, рассеянно смотрел в окна и заметно побледнел, когда заметил у крыльца экипаж князя G. Встал и нервно заходил по тихой комнате, ломая пальцы. Разговор был прерван, а через две минуты вошел лакей и, почтительно склонившись перед Онегиным, передал ему записку от князя и сообщение, что его сей же час готовы проводить в отдельное помещение. Члены Общества недоуменно переглянулись. — Вы уверены, что он нас не выдаст? — осторожно спросил Трубецкой. — Только не князю G., — усмехнулся сидевший чуть в стороне Якубович, поправляя свою разбойничью черную повязку и потягивая коньяк. — Я вхож к князю, как вы знаете, и мне кажется, там что-то личное, связанное… кхгм… с его супругой… — Придержите язык, любезнейший! — вспылил Федор Глинка. — Мы все знаем, что мсье Онегин шалопай и волочился за княгиней, но ежели он князю причинил какое огорчение, ему лично я… лично я… в морду насую!.. — Потише с мордами, сударь, вы среди дворян, — процедил Якубович. — Господа, господа! — всполошились вокруг, успокаивая внезапную ссору. — Не стоит так горячиться!.. Добродушный Глинка согласился принести извинения, Якубович, презрительно вздернув бровь, под общим давлением их принял, кликнули человека, спросили шампанского для примирения. Через три четверти часа, когда собрание уже благодушно обсуждало недовольство в гвардейских полках, вернулся Онегин, бледный до зелени, в глазах едва ли не слезы. Во всеобщем молчании прошел к столу, взял первый попавшийся налитый бокал, опрокинул залпом. Обвел заговорщиков больным и страдальческим взглядом. — Я ваш, господа. Располагайте мной, как вам заблагорассудится для спасения России… — Что с вами, сударь? — участливо шепнул ему Глинка. — Может быть, мне поговорить с князем и объяснить ему, что ваша шалость не имела дурных намерений?.. Онегин дико взглянул в ответ, ответил, почти не понизив голос во всеобщем радостном гаме: — Шалость?.. Но ведь я люблю ее… «Бедолага же ты», — подумал Глинка и с сочувственным вздохом наполнил всклянь фужер Онегина коньяком. — Мы душевно рады вашему порыву и приветствуем вас в рядах спасителей Отечества, готовых сложить свои головы… В то же время в тихом отдельном кабинетике клуба князь G. сидел, прикрыв лицо руками, и напряженно размышлял. Против него рассеянно водил карандашом по бумаге недавно приехавший в Петербург Алексей Петрович Ермолов. Подождав некоторое время, не выдержал, отбросил карандаш. — Ну, что ты задумался, Михайла Александрович? — сказал он не без раздражения. — Положим, у тебя в канцелярии аракчеевская крыса. У тебя, что, нет своих людей в его тайной полиции? Князь рассмеялся в ответ, но смех прозвучал невесело. — Есть, душа моя, разумеется, есть. Вот только бумаг у Пушкина не вынимали, я сам распорядился, чтобы просматривали на дому… — Может быть, не нашли, — Ермолов равнодушно сложил на груди могучие руки. — А если нашли и припрятали, то к гадалке не ходи — письмо это теперь у Аракчеева. — Но почему же он мне ничего не сказал? — недоуменно взглянул на него князь. — Политика — понимаю, но ведь это-то личное!.. — Простодушный вы человек, ваша светлость, — усмехнулся Ермолов. — По дружбе вашей — пожалел он вас, не стал огорчать без особой причины. А по политическим вашим разногласиям ему удобно иметь в кармане козырную карту, чтобы разыграть ее вовремя. Ежели вам, Михаил Александрович, при всем известной вашей пылкой влюбленности в княгиню Татьяну, в разгар реформенной склоки эдакое письмо в руки попадет, какой из вас будет политический противник в Совете, спрашивается?.. И дай Бог Аракчееву пребывать в такой уверенности как можно дольше, потому что тогда он иных козырей искать против вас не станет. — И верно, — усмехнулся князь G., протягивая ему руку. — Спасибо тебе, патер Грубер, за добрый совет… Так что ж, молчать при графе Алексее Андреевиче?.. — Молчать, разумеется. И крысу в канцелярии ты поищи, но если найдешь, то лучше не трогай. Глядишь, еще и пригодится нам та крыса, — Ермолов постучал карандашом по столу и желчно ухмыльнулся: — Ну и дрянь этот твой Онегин, а?.. Образчик эпистолярного жанра, надо же! Похвастался другу-пииту! — Оставь свой яд, Алексей Петрович, он все же мой родственник, — попросил в ответ князь G. — Тем более, Онегина точно Бог наказал, как он княгиню Татьяну теперь в Петербурге встретил. Ермолов насмешливо сощурил медвежьи умные глазки. — Тебе его жалко, что ли? — Жалко, конечно, — согласился князь. — Мы с ним теперь товарищи по несчастью. Ермолов скептически фыркнул. — Ведь упреждал вас Ростопчин, Михаил Александрович! Зачем же вы не послушались? — Не упреждал он меня, а прямо убеждал жениться. — Вот же… человек! А мне иначе рассказывал! — удивился Ермолов. — Жаль, что меня тогда возле вас не случилось! — и философски пожал плечами. — Ладно, что уж теперь-то локти кусать!.. Хорошо хоть, княгиня вас достаточно уважает, чтобы про письмо сказать, а то был бы знатный реприманд и, как водится, в момент самый неподходящий… Так вот, Михаил Александрович, что до дел на Кавказе…