У подножья жизни

      Оставшаяся ночь тянулась мучительно долго, нарочно не желая уступать свои права новому дню. Вопреки ожиданиям, Люмьер не смог заснуть до самого рассвета. Он чувствовал, как сознание обволакивало густым туманом беспамятства, как тревожные мысли вспыхивали яркими искрами и тут же угасали. Но проваливаться в такой притягательный, манящий к себе сон не получалось. Как только нечто, отдалённое напоминающее дрёму, одолевало Люмьера, жуткое видение вновь давало о себе знать. Восковые руки, что таяли прямо на глазах, тянулись к самому лицу. Уродливые фитили торчали из ладоней, опасно искрились, угрожая в любую секунду вспыхнуть адским пламенем. А эта улыбка… Перекошенная на бок, с растёкшимися уголками рта, совсем не живая. От одного мимолётного взгляда на этот ужас напрочь перекрывало дыхание. И потому Люмьер был вынужден снова и снова просыпаться, шумно втягивая в себя воздух. Он пытался выбросить из головы ночной кошмар. Но ничего не получалось.       Когда в спальне чуть посветлело, а стрелки часов почти приблизились к шести часам утра, метрдотель постучал по стенке и со стоном поднялся с кровати. Убегая из библиотеки, он врезался в одно из кресел. Тогда весь удар пришёлся на правое бедро. И теперь оно неприятно ныло, а при ходьбе в него будто вонзали острое лезвие. Морщась от боли, Люмьер доковылял до входной двери и повернул ключ в замке. Этой ночью он впервые в жизни испугался оставлять её открытой.       За порогом уже стоял Морель. Немного бледный, с растрёпанными кудрявыми волосами. Ему тоже не удалось нормально поспать.       — Я готов, — сказал он и потряс кочергой, что нёс в правой руке.       — Тогда пойдёмте.       Всю дорогу они шли молча. Люмьер, заметно хромая, шёл медленно, постоянно оборачивался и прислушивался. Морель не отставал от него ни на шаг. Своё «оружие» он сжал двумя руками и выставил перед собой, словно рыцарский двуручный меч. Никто из них не горел желанием лишний раз сталкиваться с чем-то необъяснимым и жутким, но другого выхода не было. Ещё ночью они договорились дождаться рассвета и пойти в библиотеку вдвоём. Нужно было выяснить, что за чертовщина там происходила. Как-никак, замок был их домом, а его необходимо оберегать ото всех опасностей.       Массивные двери были распахнуты настежь. Оттого большая часть помещения хорошо просматривалась ещё из коридора. Сначала приятели внимательно наблюдали за обстановкой из-за угла. Каждый внимательно всматривался в богатый интерьер библиотеки, надеясь разглядеть хоть что-нибудь среди высоких шкафов, столов и книжных стопок. Постояв так с пару минут, они немного осмелели и на цыпочках подкрались к самому входу. Морель ещё крепче сжал кочергу и спрятался за одну дверцу, Люмьер — за вторую. Для самообороны последний захватил с собой маленький табурет.       — Заходим на счёт три…       — Погодите, мы будем его просто так бить?       Люмьер кивнул.       — Но это же призрак! — произнёс Морель полушёпотом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.       — Да хоть сам Дьявол, мне всё равно.       — А если он драться умеет? Тогда что?       — Ну, — задумчиво протянул метрдотель, — пока не придумал.       Но, в конечном итоге, что-то всё равно пришлось бы предпринять. Ведь ошиваться у дверей было бессмысленно и даже глупо. Конечно, не мешало прихватить с собой что-нибудь понадёжнее, чем кочерга и табуретка. Но у Мореля оружия не имелось, а Люмьер так и не получил обратно свои вещи. О том, что в замке есть небольшое хранилище с ружьями и порохом, он вспомнил слишком поздно, когда неуверенно шагал вдоль книжных полок. В библиотеке было также тихо, как и минувшей ночью. Только стало чуть посветлее. Вещи и мебель находились на своих местах. Ничего не вызывало подозрений. Только перевёрнутое набок кресло и разбросанные по полу книги напоминали о произошедшем. Да покорёженный канделябр, что лежал в углу. От удара у него перекосилась подставка, а одна из боковых свечей бесследно исчезла.       — Бедняга, — Морель покачал головой, — это ж с какой силой вы его зашвырнули? О, посмотрите на это, — он указал на капли воска на полу. — И вон там тоже, и там. Получается, здесь и вправду разгуливал призрак.       — А вы не верили.       — Нет, мне хотелось верить. Очень хотелось. Но признайте, это странно и… жутко.       Люмьер содрогнулся и безучастно стал бродить от одного шкафа к другому. Табурет, которым так и не довелось воспользоваться в качестве оружия, он поставил на пол.       — Oui, это странно. Я до последнего верил, что мой рассудок помутился, что я сошёл с ума. Но mon Dieu, неужели он был реален? — он осторожно добавил. — Если взять слова Чипа на веру, то не мне одному пришлось столкнуться с чертовщиной.       — Если что, я ничего не видел, — Морель нагнулся и поднял канделябр с пола. — Чёрт возьми, не замок, а обитель вселенского зла. Вы только посмотрите на это!       Он указал рукой на то, что ещё прошлым вечером было креслом. Теперь же ножки, на которых оно держалось, скосились в разные стороны. Одна и вовсе отвалилась. Глядя на эту картину, Люмьер задумчиво почесал затылок. Да, ночью он ударился о кресло с порядочной силой. Но разве можно поломать мебель таким образом?       — Думаю, меня за это не наругают, — нервный смешок разбавил общее напряжение, — меня убьют.       Морель хихикнул и махнул рукой, показывая, что это мелочи. Надо просто поставить сюда новое кресло. Никто и не заметит подмены.       — Так что нам теперь делать?       — Для начала надо бы убрать это безобразие.       — Отлично! Я даже вижу человека, который может нам подсобить. Да, месье?       Вопрос был адресован Жаме. Тот пытался незаметно проскочить мимо библиотеки. Но когда понял, что его обнаружили, лучезарно улыбнулся и помахал рукой.       — Доброе утро! — поздоровался он и деловым шагом направился к официантам. — А я думал, все ещё спят. О, Боже, — его взгляд упал на развалившееся кресло и разбросанные по полу книги, — что я пропустил?       — Если бы мы только знали, — протянул Морель. — Вы что-нибудь слышали этой ночью?       — Нет.       — И не видели?       — Нет. Не знаю, что делаете вы, но я, обычно, сплю по ночам. Извините.       Морель скрестил руки на груди, не собираясь признавать своё маленькое поражением. Он открыл было рот, чтобы выдать какую-нибудь оскорбительную фразочку (а это он мог провернуть с завидной лёгкостью), но Жаме перестал обращать на него внимание. В отличие от остальных, выглядел лакей намного лучше. По крайней мере, синяков под глазами у него точно не было.       — Можно я пойду? — спросил он, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Я ещё даже не умывался и…       — Какое совпадение, мы тоже, — подметил Люмьер, тоже повеселев. — Сейчас мы втроём убираем этот бардак, а потом можете идти, куда хотите.       Радость Мореля в тот момент не поддавалась никакому описанию. Он даже подпрыгнул на месте, услышав, что Жаме заставили просто так работать. А когда большая часть уборки была выполнена, и Люмьер послал его в свою комнату за ключами, Морель дождался подходящего момента и от души показал недругу язык.       — А зачем вам ключи, месье? — спросил Жаме, вытирая мокрой тряпкой пол.       — Закрыть библиотеку, конечно же, — Люмьер с сожалением осмотрел обложку книги, заляпанную воском. — Жаль, что я не сделал этого раньше.

***

      От затухающих углей всё ещё шёл жар. Поздно вечером, когда снаружи вновь разыгралась буря, только и оставалось, что сидеть в глубоком кресле и наслаждаться теплом. Слабый свет свечей и отдалённый шум ветра убаюкивали, а долгожданный спокойный сон заманчиво манил в свои объятия. Люмьер хотел бы не противиться ему, но ни мрачные мысли, ни разболевшаяся от холода левая рука не позволяли ему отвлечься ни на минуту.       Он даже не дремал. Скорее погрузился в размышления, причём настолько, что почти перестал моргать. На коленях лежал развёрнутый лист бумаги — очередное письмо от Когсворта. К счастью, в нём говорилось только о хорошем. Друг не вдавался в подробности. Что уж говорить, он всегда писал самое главное, редко позволял себе отвлекаться на мелочи. И доставленная днём записка не стала исключением. Лишь в самом конце говорилось о «проклятом снеге», из-за которого хозяева всё никак не решались отправиться в обратный путь. Это означало, что до их возвращения оставалось не так много времени. Да, долгожданная встреча могла состояться и в середине февраля, или уже в конце месяца. Возможно, придётся подождать и до марта. Но, так или иначе, письмо многим подняло настроение.       Чип радовался больше всех. Услышав благую весть, он запрыгал на своей кровати, а потом набросил на голову одеяло и начал носиться по комнате. Ему уже стало гораздо лучше — неделя постельного режима не прошла даром. Энергия из него лилась бурным потоком. Лишь ближе к ночи Чипа удалось уложить обратно в кровать. Теперь же он лежал, отвернувшись к стенке. Сон сморил его раньше, чем Люмьер успел дочитать до конца новую сказку.       — В последнее время он ведёт себя как-то странно, — произнесла мадам Поттс вполголоса, отвлекая метрдотеля от собственных мыслей. — Тебе не кажется?       — Да, наверное. Иногда Чип сам на себя не похож.       — Словно перед собой я вижу не маленького ребёнка, а…       — …взрослого человека, — закончил Люмьер и взял из рук кухарки чашку чая. — Может, так и должно быть? Я имею в виду, ему уже шестнадцать лет.       Логика в этом была. Правда никто не знал, можно ли вообще совмещать вместе науку и неизвестную обычным людям магию. Избавившись от проклятия, Чип и вправду мог начать взрослеть. Внешне он всё ещё оставался мальчиком, но в плане умственного развития мог уйти далеко вперёд. Да, за ним замечались необдуманные поступки, которые, в основном, совершают дети. Но постепенно его рассуждения и манера речи утрачивали ребяческую наивность и энергичность, становились более спокойными, вдумчивыми.       — И всё-таки я волнуюсь за него.       — Не нужно. С Чипом всё будет хорошо, — Люмьер улыбнулся. — Он же не фарфоровый.       — Верно.       Мадам Поттс отпила чаю и поставила чашку обратно на блюдце. Её усталый, но в то же время заботливый взгляд то и дело останавливался на лице Люмьера. Она видела его насквозь. И никакие попытки скрыть пошатнувшееся душевное равновесие не смогли уберечь метрдотеля от проницательных голубых глаз.       — Дорогой мой, что случилось?       В мягком голосе отчётливо слышались нотки беспокойства. Люмьер немного напрягся и покачал головой. Ему совсем не хотелось тратить время на жалобы. Пускай перед ним и сидел человек, которому можно было рассказать абсолютно всё.       — Не ври мне. Я вижу, тебя что-то гложет.       — Рука болит, — для подтверждения своих слов Люмьер поморщился.       Касаемо этого, он не лгал. К вечеру рука действительно разболелась. Всё началось с лёгкого покалывания в предплечье. Потом заныли мышцы и связки, а под конец дня метрдотель чувствовал, что кто-то словно выкручивал ему кости, желая вырвать их из сустава. Видимо, всему виной были сырость и холод. А ещё ледяная вода, в которой пришлось мыть посуду. С каждым днём на растопку печей и каминов приходилось выделять всё меньше и меньше дров.       — И не только она, не так ли?       Мадам Поттс продолжала стоять на своём. Она всё понимала. Абсолютно всё. Видимо, ей просто хотелось, чтобы Люмьер сам рассказал о личном горе. Всегда можно излить душу близкому человеку. Особенно, когда у твоей проблемы нет ни одного надёжного решения.       — Дело в ней, в Бабетте, — вздох, что последовал за именем возлюбленной, больше походил на стон. — Она пропала, исчезла, испарилась… А я не понимаю, почему она так поступила, — взгляд снова упал на листок бумаги. — Со дня нашего расставания не прошло и дня, чтобы я не думал о ней. Это неведение сводит с ума. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что вскоре всё наконец-то разрешится. С замиранием сердца жду от неё какой-нибудь весточки. Бабетта могла бы написать о своём доме, о семье, о новом платье, о том, как удалось провести Рождество. Она ведь говорила, что напишет. Она обещала. А что в итоге?..       Люмьер замолчал, потянулся к чашке, но в последний момент передумал и снова откинулся на спинку кресла.       — Нет никакого письма. Ничего нет. Я же просто хочу знать, всё ли с ней нормально. Как можно вообще жить, если ты ни в чём не уверен? Если ты не знаешь, что происходит с человеком, которого ты любишь?       — Это не жизнь, — произнесла мадам Поттс задумчиво. — Можешь не верить, но я тебя понимаю. То чувство, когда кричишь, а в ответ тебе вторит тишина, съедает изнутри. Но мистер Поттс молчит потому, что Бог забрал его к себе. А вас с Бабеттой разделяют мили. Большая разница, правда?       Конечно, она вновь оказалась права. Как всегда.       — Я не знаю, что мне делать. Неужели я потерял её, мадам Поттс? — не получив ответа, Люмьер устало вздохнул. — Хотя, наверное, это даже и к лучшему. Что я смогу сделать для Бабетты? Нет ни денег, ни дома, а если уйду из замка, то лишусь и работы. Такие, как я, не могут сделать дорогих людей счастливыми. У меня ничего нет.       Он почувствовал, как на его руку легла горячая ладонь, но головы не поднял.       — А как же любовь?       Вопрос прозвучал с искренним удивлением. Чувство сильной привязанности, несомненно, было главным в отношениях. Тем более для кухарки, которая никогда не разделяла людей на богатых и бедных, слабых и сильных, своих и чужих. Но Люмьер думал немного иначе. Ему и раньше приходилось влюбляться. И все те романтические приключения как-то быстро сходили на нет. Либо он сам остывал к очередной девице, либо красавица, которую он целовал буквально через час после знакомства, оказывалась замужней, и оставалось лишь убегать от её разъярённого супруга. Но чаще всего расставания происходили по другой причине. У Люмьера не имелось столько денег, чтобы тратить их попусту направо и налево. А без подарков у многих девушек постепенно пропадал интерес к общению.       Видимо, именно поэтому Бабетта так сильно выделялась на общем фоне. Она не расстраивалась, если ей не дарили цветы или какие-нибудь безделушки. Её совершенно не заботило количество свиданий на неделе, и она не требовала к себе излишнего внимания. Зато бытовым мелочам радовалась, как ребёнок. А потому, если Люмьер вызывался помогать с уборкой в своё свободное время, если готовил любимое блюдо, если приносил горячий чай, когда она жаловалась на плохое самочувствие, Бабетта сразу расцветала. Но даже тогда метрдотелю казалось, что он делает слишком мало. На одном баловстве далеко не уедешь.       Люмьер поднял голову, когда мадам Поттс неожиданно вскочила с кресла и прошла к комоду у ближайшей стены. Она выдвинула верхний ящик, замерла и обернулась к кровати сына. Убедившись, что Чип продолжал мирно сопеть во сне, взяла в руки маленькую шкатулку, открыла её и стала аккуратно перебирать содержимое. Люмьер наблюдал за действиями кухарки с подозрением. А когда та подошла к нему, поднялся на ноги и во все глаза уставился на маленький предмет в протянутой руке. Это было золотое кольцо, обычное, без каких-либо камней или гравировки. Но глаза мадам Поттс в тот момент говорили об одном — это простое украшение не имело цены.       — Вот. Когда встретишь Бабетту, сделай ей такой подарок.       — Нет! — воскликнул Люмьер, стараясь не сорваться на крик. — Я не могу взять!       — Можешь и возьмёшь! — голос мадам не требовал возражений, но затем он снова смягчился. — Произошло это уже очень давно, в Бристоле. Мистер Поттс купил кольцо, а на следующий день сделал мне предложение. Он не мог похвастаться своим социальным положением. Ему приходилось жить в маленькой комнатке на чердаке и браться за любую работу, какую только мог найти. Но я без раздумий согласилась выйти за него, потому что влюбилась. Была молодой и, возможно, совсем глупой. И всё-таки ни до, ни после мне уже не хотелось ничего, кроме любви.       — Мадам…       — Поверь, я многое повидала в своей жизни. И могу только сказать, что у вас с Бабеттой всё ещё впереди. Пожалуйста, возьми кольцо. Не расстраивай старую женщину.       Она по-доброму улыбнулась, когда Люмьер, борясь с дрожью в пальцах, взял с её ладони украшение. Сделал он это крайне неуверенно, чувствуя неприязнь к самому себе. В тот же миг он твёрдо вознамерился вернуть кольцо обратно. Рано или поздно. В конце концов, положить его незаметно в шкатулку было плёвым делом.       — Люмьер, — мадам нежно погладила его по щеке, — ты хороший человек, добрый, отзывчивый. Просто сейчас настали не самые лучшие времена. Но это не значит, что нужно падать духом. Ещё будут в твоей жизни и солнечные дни. Всё наладится, вот увидишь.       Люмьер кивнул и тут же был заключён в объятия. Пришлось чуть нагнуться, иначе мадам Поттс могла повиснуть на нём, как парус на мачте.       — Ох, милый, — сказала она со смесью радости и волнения, — мне надо почаще тебя кормить. Какой худющий, Господи помилуй!

***

      Он надеялся, что кошмары замка оставят его в покое. Но они не желали уходить просто так и донимали каждый раз, как только выпадал удобный случай. Особенно по ночам, когда тьма окутывала древний замок. Теперь Люмьер всегда закрывал свою спальню. Сначала из-за пережитого страха, не более. Но потом, когда в одну из ночей он услышал металлический лязг и зловещее тук-тук прямо за порогом, вера в происходящую чертовщину только усилилась. Люмьер стал не только запирать дверь, но и брать ключ с собой. Оставлять его в замочной скважине было очень рискованно.       Бороться с призраком казалось бессмысленным занятием. Он то заявлял о себе каждую ночь, то пропадал на какое-то время. Морель даже предположил, дескать «восковой» хочет что-то показать. Но Люмьер дорожил своим рассудком и не хотел открывать дверь проклятому «я». Потому было принято решение смириться с новым другом и, по возможности, не обращать на него внимания. Тем более метрдотелю было не в первой сталкиваться с необъяснимым и магическим. Подумаешь, ужасное нечто за дверью. Обычное дело.       Но один раз Люмьер проснулся посреди ночи совсем по другой причине. В тот раз никто не стучал в дверь, по полу или стенам своими металлическими конечностями. Вдалеке слышался чей-то надрывный плач. Он был женским, это точно. Но кто мог так страдальчески рыдать? Причём не так далеко от спальни метрдотеля. Кто-то из горничных? Может быть, Жанетта? Продолжать спать в таких условиях было невыносимо. И потом каждый воспитанный и достойный человек не мог позволить себе остаться не при делах.       Когда же Люмьер скинул с себя одеяло и начал водить руками по полу в поисках обуви, всё стихло. Насовсем, точно ничего и не было. Оставалось только лечь обратно и попытаться уснуть. Но опять до самого утра Люмьер не смог сомкнуть глаз. Он всё думал об этом душераздирающем плаче. Было в нём что-то странное, что-то необъяснимое, что-то… знакомое.