У подножья жизни

      Люмьер смотрел на толпу людей со смесью удивления и тревоги. Когда его взору предстали явно рассерженные на весь белый свет городские жители, внутри всё перевернулось. Одни из них просто стояли на месте и озирались по сторонам, другие громко бранились, а некоторые сжимали в мозолистых руках вилы и заточенные косы. Вероятно, они возвращались по домам с утреннего покоса и решили заглянуть в замок по дороге. Но интуиция подсказывала немного иное объяснение. Люмьер невольно содрогнулся.       — Они не сказали, зачем пришли?       — Нет, — ответил Морель полушёпотом.       Чип, испуганно вцепившись в правую руку метрдотеля, покачал головой.       — Почему не позвали кого-нибудь другого?       — Вы первый, кого мы нашли.       — Ладно, — Люмьер вздохнул. — Я попробую с ними поговорить, только если вы двое отпустите меня.       Когда просьба была исполнена, он подал знак оставаться на месте, а сам пошёл к воротам. Их так и не отперли с самого утра, и это придавало небольшую уверенность в собственной безопасности. Люмьер остановился в шагах семи от чугунной решётки и вгляделся в толпу сквозь прутья. Знакомых он не увидел.       — Добрый день, уважаемые. Чем могу помочь?       Бородатый мужчина в соломенной шляпе сплюнул на землю и повернул голову в сторону своих друзей. Он стоял ближе всех к ограде. Видимо, был главным среди крестьянского сброда.       — Он? — спросил он сиплым голосом и, получив отрицательный ответ, вновь посмотрел на Люмьера. — Чего припёрся? Хозяина своего веди. Говорить будем.       — Какого именно?       — Это ж сколько их у тебя?       Люмьер усмехнулся.       — Два хозяина и одна хозяйка.       — Врёшь! — выкрикнул кто-то из толпы. — Пёс только одному человеку служит. Не троим.       В ответ ему вторили уже несколько голосов. Ни одного слова разобрать не удалось, но весьма недружелюбный настрой гостей говорил сам за себя. Довольные жизнью люди не пойдут в господский замок просто так.       — Тихо, — человек с бородой мигом успокоил товарищей. — Молодой хозяин нам нужен. От других толку не будет. Скажи, по душам мы с ним хотим потолковать. Да пусть не трусит. Мы народ не буйный. Желаем только, чтоб всё по справедливости было.       — Понимаю. Хорошее желание.       Иного выхода из этой ситуации Люмьер не видел. Чипа, как самого шустрого из присутствующих, он послал искать принца Адама. В свою очередь Морель вызвался расшевелить охрану, потому что последние не спешили подавать признаков жизни. Это не сулило ничего хорошего. От потенциальной опасности жителей замка отделяла одна единственная преграда.       О чём именно шёл разговор между хозяином и крестьянами, Люмьер догадался не сразу. Они долго что-то обсуждали, кричали друг на друга, размахивали руками. И длился такой концерт невероятно долго. Кроме Когсворта и охраны хозяин отослал всех подальше от ворот. Причина такого поведения осталась необъяснимой. Может, слишком большое скопление народа нервировало Адама, или предмет беседы оказался настолько важным, что лишних ушей не требовалось.       Чип вызвался подкрасться поближе и попробовать подслушать. Всё-таки ребёнком он был сообразительным, и не все взрослые воспринимали его всерьёз. Последнее особенно играло на руку, поэтому Люмьер согласился на такую инициативу. Сам он облокотился о перила парадной лестницы и внимательно наблюдал за происходящим издалека.       — Интересно, из-за чего весь сыр-бор? — спросил Морель, расположившийся на две ступеньки выше.       — Из-за денег.       — Думаете?       Люмьер пожал плечами.       — Других причин нет. Пару дней назад ездил в город. Так на дороге мне повстречались два жандармских поста. Не пропускают людей ни в одну, ни в другую сторону без оплаты. А деньги немалые. Вот бедняги и пришли жаловаться. Они каждый день вынуждены работать на полях. Значит и платить им нужно два раза.       — Мда, — Морель почесал затылок, — жадность до добра не доведёт.       Он хотел сказать что-то ещё, но замолк на полуслове. Позади послышался отдалённый стук каблуков, который становился всё громче и громче. Друзья обернулись и увидели наверху лестницы саму госпожу. Она в замешательстве остановилась на самом краю ступеньки и посмотрела в сторону ворот. На её лице, таком юном и красивом, залегла тень тревоги.       — Что случилось? — спросила она скорее у самой себя.       Затем спустилась на несколько ступенек ниже и перевела взгляд на Люмьера. Глаза её тут же загорелись, и она бросилась к нему с просьбой рассказать всё в мельчайших подробностях. Мореля же, кланявшегося ей с таким старанием, Белль вниманием обделила.       — Кто эти люди? Что им нужно?       — Кажется, они из города, — Люмьер с опаской покосился на толпу за воротами. — Требовали хозяина.       — Зачем?       — Не знаю.       — Люмьер, — произнесла Белль с нажимом. — Пожалуйста, скажи мне.       — Но я говорю правду. Могу лишь предположить, что вопрос состоит... в экономических делах. Прошу вас, не спрашивайте меня об этом. Я всё равно ничего не понимаю. Уверен, господин всё расскажет, но позже. Сейчас ему точно не до объяснений.       Последнее предложение Люмьер сказал как бы невзначай, чтобы хозяйка не спешила примкнуть к переговорам. Впрочем, Белль прекрасно это понимала. Она как-то странно вздохнула и, неожиданно для всех (может, и для себя самой) взяла Люмьера за руку. Тот сильно смутился, но попытался сохранить серьёзный вид. Его определённо хотели спросить о чём-то важном.       — Тогда скажи мне, что происходит в замке?       — В замке?       Белль закатила глаза.       — Умоляю, не стой с таким лицом, будто не понимаешь, о чём идёт речь!       — Но...       — Никто ничего мне не говорит, в коридорах теперь почти никого не встретишь, все сидят по своим комнатам, мадам Поттс перестала пить со мной чай, Когсворт постоянно роется в бумагах Адама, а с Чипом вообще происходит что-то странное, — она убрала прядь волос со лба. — Султан умер, а я узнала об этом только через два дня. Причём об этом мне рассказал вовсе не Чип. Он теперь не приходит ко мне в библиотеку, я его практически не вижу.       Люмьер ничего не ответил, только потупил взгляд. Несомненно, скрывать правду было подло и неправильно. Вместе с Когсвортом они пришли к выводу, что так будет лучше для всех. Какой толк сеять панику в замке, если это никак не продвинет их усердный поиск истины? Наоборот, ситуация усугубится. Тем более, когда нагрянули новые проблемы. Но друзья прекрасно понимали, что вечно молчать не получится. Рано или поздно с них спросят за всё.       — А ты?.. С Рождества будто что-то поменялось. Ты сам на себя не похож.       — Всё нормально.       Белль покачала головой.       — Врёшь.       В это время со стороны ворот кто-то засвистел, залаяли собаки. Переговоры наконец-то завершились и две конфликтующие стороны разошлись по разные стороны. Крестьяне двинулись по дороге в сторону леса, а хозяин со сворой охранников направился обратно в замок. Его мрачный вид говорил сам за себя — что-то пошло не по плану.       — Ладно, потом поговорим, — сказала Белль с разочарованием в голосе. — Я надеюсь, в следующий раз между нами не будет недопонимания, — она устремилась навстречу мужу, однако на мгновение остановилась и посмотрела на Люмьера. — Не хочу, чтобы ты совершил ошибку.       Смысл её слов остался запертым за семью печатями. Что она хотела этим сказать? О какой ошибке шла речь? Ощущение тревоги вновь завладело разумом и начало медленно разъедать душу. Тогда, оставшись наедине с собственными мыслями, Люмьер понял, что госпожа знала его куда лучше, чем он сам.

***

      Ночью его разбудил осторожный, но настойчивый стук в дверь. Звон металла, словно выпущенная стрела, ворвался в затуманенное сознание и заставило Люмьера освободиться из пут сновидения. Он вздрогнул, открыл глаза и уставился в пустоту. Ничего, сплошная тьма. Часто моргая, Люмьер сбросил с себя одеяло, нащупал рукой край кровати и медленно сполз на пол.       Наощупь он подкрался поближе к двери и замер в мучительном ожидании. Стук прекратился, но более за ним ничего не последовало. Раньше призрак (а это был именно он) наводил достаточно шуму: стучал ногами, пытался сломать замок, говорил. Причём последнее он любил делать чаще всего. Иногда просто бубнил себе под нос, а в иных случаях просил метрдотеля выйти или вовсе начинал петь. И говорить нечего, что такие знаки внимания Люмьера совершенно не прельщали. Но в эту ночь в коридоре царило могильное спокойствие. Только сквозь замочную скважину можно было рассмотреть, как колыхался из стороны в сторону маленький огонёк.       «Ну ладно, дружище, — подумал Люмьер, дотрагиваясь до дверной ручки подрагивающими пальцами. — Может, Морель был прав. Я слишком долго от тебя прятался. Давай поговорим!»       Он напрягся всем телом, сделал глубокий вдох и дёрнул дверь на себя. Со скрипом она свободно распахнулась перед ним. Однако за ней никого не оказалось. Только пустой коридор.       Необъяснимый страх нахлынул на метрдотеля мощной волной. Он едва сдержался от желания как можно скорее запереться в своей комнате. До того ему было невыносимо стоять в кромешной тьме, ощущая присутствие кого-то чужого. Дыхание заметно участилось, а всё тело покрылось холодной испариной. В голове мелькнула мысль, что происходящее — всего лишь ночной кошмар, что «пробуждение» всего лишь часть сна. Но чем дольше Люмьер стоял на пороге своей комнаты, тем чаще начинал думать об обратном. В конечном итоге, он решился на ещё один смелый поступок и уж очень медленно выглянул за дверь.       Надежда на лучший исход разбилась вдребезги. Вдалеке, у поворота в главный холл, стоял он. Три огня отчётливо выделялись на фоне непроглядной черноты, а их яркий свет падал на высокую мужскую фигуру. Вероятно, его можно было бы спутать с настоящим человеком. Слишком хорошо он на него походил, особенно издалека. Но, как известно, люди состоят из плоти и крови, а не из металла и воска. Нет, там стоял настоящий монстр. А если говорить прямо — канделябр, который с таким упорством пытался походить на человека. Даже руки держал над головой, чтобы соответствовать образу.       «Или для ровного освещения, — подметил Люмьер, во все глаза таращась на призрака. — Не нужно опускать руки, иначе толку от твоего света будет мало. А ещё есть риск поджечь ковёр. И вообще желательно не находиться рядом с легко воспламеняемыми вещами. Может плохо закончиться».       От увиденного по всему телу пробежали мурашки, но он не спешил предпринимать хоть что-нибудь. Просто стоял, намертво вцепившись пальцами в дверную ручку, и следил за своим уродливым отражением. Впрочем, последний делал тоже самое. Он прекрасно понимал, что за ним наблюдают, а потому с охотой принял предложение поиграть в гляделки.       Неизвестно, сколько времени они провели за этим занятием. Может, только минуту. Может, целый час, если не больше. Но в какой-то момент огоньки на фитилях вспыхнули ещё ярче, а их обладатель сделал шаг в сторону. Такой плавный и грациозный, точно из балетного выступления. Потом ещё один. И ещё. Определённо, у такого игривого поведения была причина. Иначе зачем действовать настолько осторожно, когда человек, которого ты так долго запугивал, всё же рискнул покинуть комнату?       Готовый в любой момент сигануть обратно за дверь, Люмьер неуверенно шагнул в коридор. Он понимал, что, возможно, совершал самый глупый поступок в своей жизни. Страх перед собственным двойником продолжал властвовать над ним. И всё-таки небольшая искра любопытства удерживала Люмьера от трусливого побега, а только подталкивала вперёд. Уверенности прибавилось, когда призрак поманил его рукой. К собственному удивлению, Люмьер последовал за ним.       Всю дорогу они держали друг друга на расстоянии. Один боялся подходить слишком близко, второй брёл нарочито медленно, чтобы спутник не упускал его из виду. Хотя потерять такое чудо было сложно. В тёмных помещениях замка желтые огни напоминали яркие звёзды на ночном небосводе. И потом длинные металлические ноги громко стучали о мраморный пол. При желании Люмьер мог с лёгкостью идти на звук шагов. Он догадывался, где именно закончится это ночное приключение. Но не понимал, зачем его туда ведут.       Перешагнув последнюю ступеньку, Люмьер настороженно осмотрелся. Он снова оказался на третьем этаже, а по левую сторону от него, рядом со злополучными часами, стоял старый знакомый. С поднятыми вверх руками и с прямой спиной он и впрямь походил на настоящий канделябр. Только раз в десять больше ручного. Но чем ближе Люмьер подходил к нему, тем сильнее бросались в глаза явно человеческие черты. Он видел перед собой плод одной из самых ужасных фантазий больного разума. Он видел нечто невероятное, и в то же время совершенно реальное. Он видел воплощение самого себя, изуродованного и искалеченного магией. Такого, каким он остался в памяти живого замка.       Многое поменялось с их последней встречи. Теперь Люмьер понимал, почему призрак перестал петь по ночам. Его свечи горели слишком долго, и лицо, которое ещё несколько месяцев назад так походило на лицо метрдотеля, изменилось до неузнаваемости. Воск неумолимо плавился и многочисленными струйками стекал вниз по вискам и когда-то острому подбородку, щёки окончательно ввалились внутрь, а от дьявольской улыбки осталась едва различимая полоса. Отныне монстр не мог говорить. Собственный воск лишил его этой способности получше, чем какой-нибудь кляп.       — А таким я бы понравился хозяину больше, — прошептал Люмьер себе под нос, — и Когсворту тоже.       Подходить слишком близко он не решился. Замер в шагах пяти от призрака и принялся терпеливо ожидать дальнейших действий. Как он и ожидал, его внимание пытались переключить на старые часы. Двойник указал на них правой рукой, ещё не до конца растаявшей. От второй остался один лишь фитиль.       — И что мне с ними сделать?       Люмьер осторожно приблизился к часам. Он старался не выпускать спутника из виду и при этом сообразить, что именно ему сделать. В свете трёх свечей ему удалось рассмотреть качающийся маятник и круглый циферблат с движущимися стрелками. Всё казалось вполне нормальным — часы продолжали работать. Но затем на метрдотеля снизошло озарение, и он приоткрыл скрипучую дверцу. Увиденное ввело его в ступор. На деревянной панели, прямо под маятником, лежала груда осколков. Да, в темноте их можно было спутать с костями. Но, тщательно их изучив, Люмьер пришёл к печальному выводу. Всего лишь разбитая фарфоровая ваза.       — Какого чёрта?       Свет за спиной стал медленно угасать. Люмьер обернулся и посмотрел на призрака, который, громко топая ногами, побрёл в известном только ему направлении. Теперь он не приглашал пойти вместе с ним. Да и Люмьер не особо горел желанием этого делать. Он лишь вздохнул с облегчением, когда три ярких огонька угасли во мраке древнего замка.

***

      Иногда может случиться так, что человек изменяет своим принципам. Он позволяет себе совершить подобное по разным причинам. В основном, под давлением общества. Или из каких-то собственных соображений. Всякое бывает.       Люмьер жил в этом мире не первый год, и многое понимал. Хотя бы потому, что он так думал. Ему было легко понять практически любой человеческий поступок. В независимости от того, хорошим он был или плохим. В конце концов, у всего есть своя причина. Но когда Когсворт, чья личность ассоциировалась со строгой дисциплиной и холодным взглядом на мир, ни с того, ни с сего предложил распить бутылку вина, Люмьер ушам своим не поверил. Он попросил дворецкого повторить сказанное, и тот выполнил просьбу.       — Я что-то весёлое сказал? — спросил он с явным недоумением.       Люмьер замотал головой.       — Нет, просто… Тут точно нет никакого подвоха?       — Я тебя умоляю!       — Тогда я в деле.       — Вообще-то, — Когсворт задумчиво осмотрел свои руки, — сначала я хотел пригласить только тебя. Но потом решил позвать ещё кого-нибудь.       — И кого же?       — Как насчёт твоего Мореля?       — Моего Мореля? — переспросил Люмьер, делая акцент на первом слове.       — Да. Вы с ним так хорошо сдружились в последнее время.       — Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты ревнуешь.       Когсворт прикрыл глаза.       — Ничуть.       — Ага! — Люмьер щёлкнул пальцами. — Я понял. Ты всё ещё подозреваешь его. И с помощью вина хочешь развязать ему язык.       Он наблюдал, как на лице друга появилась хитрая улыбка.       — Возможно.       — Mon ami, он не виновен. Такой человек, как Морель, лишний раз и мухи не обидит. Оставь его в покое.       — И всё же я привык доводить дело до конца. Хотя знаешь, если не хочешь вовлекать сюда этого официанта, пригласи Жаме. На него у меня тоже есть некоторые соображения, — Когсворт помолчал, а затем добавил. — И потом я хочу хорошо провести вечер со своим лучшим другом. Не ищи в моём предложении двойной смысл. Просто, если есть возможность убить двух зайцев, я ей воспользуюсь.       Люмьер небрежно махнул рукой. Этим жестом он выражал своё безразличие к затеям друга. Конечно, он был согласен пропустить бокальчик-другой, потому что уже давно мечтал расслабиться подобным образом. Но своим видом пытался показать, что не горит желанием участвовать в допросах. Тем более с Жаме, который если и начинал пить, то вплоть до бессознательного состояния.       — Одной бутылки будет мало, — заметил Когсворт, не переставая улыбаться. — Что если поднять ставку до трёх?       После его слов метрдотеля точно подменили.       — Так где, ты говоришь, встречаемся?       Когда Люмьер дошёл до восточного балкона, по небу ещё плыли тёмно-розовые облака. Поздний вечер в начале мая располагал к долгим беседам на свежем воздухе. И, пожалуй, друзья выбрали самое удачное время для посиделок. Разве только помимо Когсворта и Мореля на балконе были ещё двое. В иной ситуации Люмьера бы расстроило присутствие посторонних, но тогда его сердце радостно ёкнуло.       На скамейке, виртуозно перебирая пальцами по струнам инструмента, сидел Файф. А совсем рядом с ним — Анжелика. И, что самое удивительное, они улыбались друг другу. Наблюдать за ними было одно удовольствие. Уж слишком гармонично они смотрелись вместе. Неприступная девушка с лицом ангела и робкий музыкант, который все свои чувства привык вкладывать в мелодию, а не в слова. Две противоположности, нашедшие общий язык.       — Дружище, ты как раз вовремя, — завидев Люмьера, Когсворт поманил его к себе. — Для нас хотят исполнить песню.       — Это слишком громко сказано, — вмешался Файф. — Просто я разучил одну незатейливую мелодию на этой старой лютне, — он тряхнул инструментом, — и так вышло, что звучание подошло к одному стихотворению. И я подумал, а почему бы их не совместить?       — И получилось, между прочим, очень даже ничего, — произнесла Анжелика с видом всезнающего критика. — Тем более, что петь буду я.       Люмьер улыбнулся.       — Людям искусства необходима публика. Исполняйте, а мы послушаем. Верно, Морель?       Тот кивнул и облокотился о каменное заграждение. Вид у него был слегка грустный, задумчивый. Но всё же было в его ярко-зелёных глазах нечто такое, что можно назвать счастьем.       — Без музыки жить трудновато. Дерзайте, маэстро!       То, что произошло дальше, не поддавалось никакому объяснению. Стоило Файфу лишь взять первые аккорды, как сердце Люмьера волнующе затрепетало. Он почувствовал странную тяжесть во всём теле и несказанно обрадовался, что додумался перед началом выступления сесть на ближайшую скамейку. В противном случае он бы наврядли устоял на ногах. Музыка, казалось бы, такая простая и на удивление спокойная ввела его в подобие транса. Грустные воспоминания возродились из пепла.       Анжелика, наблюдавшая за игрой Файфа с улыбкой, вдруг поднял глаза к небу, и с её губ сорвались первые слова:

Ах, как прекрасно твоё пламя, Оно сияет ночью ярче звёзд. Но снова пропасть между нами — Разрушен шаткий, хрупкий мост.

      В красивом голосе чувствовалась некая печаль. Вероятно, песня посвящалась любви. Но не о той, что желают все. И мелодия, и те чувства, что девушка вкладывала в каждое слово, таили в себе глубокую скорбь. Люмьер это понял и прикрыл глаза.

Снега накрыли землю покрывалом, Лёд острый, как шипы у роз. Страдать тебе ещё немало, Глаза полны хрустальных слёз.

      Казалось бы, сейчас снова в свои права должна вступить мелодия. Чтобы слушатель прочувствовал переживания как можно лучше, успел всё обдумать. Но Анжелика продолжила петь следующий куплет без единой паузы. Её голос чуть понизился, и это дало нужный эффект. По телу Люмьера пробежали мурашки. Он внимательно вслушивался в слова. Даже хуже, в тот момент он жил ими. И со временем песня обрела для него совершенно иной смысл.

Я знаю, пламя не погаснет! Его тепло согреет сердце мне.

      Анжелика вновь чуть повысила голос и пропела конец куплета с невероятной нежностью.

Пусть ожидание та голубка скрасит, Что прилетит к тебе во сне.

      Кончики пальцев как будто онемели. Люмьер крепко сжал их в кулаки, чувствуя, как где-то внутри него натянулась неосязаемая струна. И если для остальных Файф просто играл на лютне, для Люмьера всё было по-другому. В эти прекрасные и в то же время мучительные минуты музыкант перебирал пальцами струны не инструмента, а его души. Месяцами эта мелодия таилась внутри него. А Файф, как и подобает мастеру своего дела, искусно вытащил её на свет.

Весны дожди прольют стеною, Луч солнца утопает в янтаре. Как скоро будешь ты со мною? Иль счастья нет в моей судьбе?

      Затем голос Анжелики стал очень тихим. Она опустила голову и пропела последний куплет. Печаль и надежда — вот, что звучало в последних словах. Люмьер тяжело вздохнул, пытаясь избавиться от неприятного ощущения в груди.

Твоя душа так горько плачет. Найди меня, превозмогая боль. Ведь станет всё совсем иначе, Я разожгу в тебе огонь.

      Красивый голос стих. Но Люмьер, казалось бы, продолжал слышать его эхо и после. Вернуться в реальность он смог лишь потом, когда Файф отыграл последние ноты и положил лютню себе на колени. Будучи человеком скромным и чувствительным до критики, он отвёл взгляд в сторону и замер в ожидании. Хотя его переживания были лишними. Небольшая публика одарила его аплодисментами. Морель даже присвистнул.       — Да вы талант, месье, — сказал Когсворт. — И вы, моя дорогая. Не обидно, что на версальский королевский бал отправили маэстро Каденца с примадонной, а не вас?       — Нет, скорее белая зависть, — Файф улыбнулся. — Маэстро гораздо опытнее меня. Он заслужил славу. И его жена тоже. А у меня так, проба пера.       Морель снова свистнул, чем заслужил неодобрительный взгляд дворецкого.       — Ничего себе! Да это лучшее, что я слышал за последнее время. Такая печаль. Глубокая…       — Но прекрасная, — закончил за него Люмьер и посмотрел Файфу в глаза. — Всё так живо и точно подобрано.       — Люди искусства видят чуть больше, чем остальные. Такова наша доля. Мы черпаем вдохновение из окружающих нас вещей, явлений и, чего уж скрывать, людей. К тому же любовные тяжбы последних — всегда становятся благодарной темой для песен.       Сказав это, музыкант поднялся на ноги и вежливо откланялся, пожелав всем доброй ночи. Затем подал руку Анжелике, и вместе они покинули балкон. Осталось только трое человек, а у них на остаток вечера были особенные планы.       Первые пятнадцать минут прошли практически в полной тишине. Все сосредоточились на выпивке, потому что каждый из присутствующих мечтал ощутить на себе чувство лёгкого опьянения. Хоть для слуг подобные развлечения и не были под строгим запретом, мало кто позволял себе напиваться до критического состояния. Друзья тем более ничего такого не планировали, однако в один момент беседа их оживилась, и всё пошло немного не по плану.       После первой бутылки Люмьеру удалось окончательно оклематься от накатившей на него меланхолии. Он развеселился, начал шутить и смеяться на пару с Морелем. Последний тоже немного размяк, опечаленные глаза прояснились и теперь возбуждённо блестели. Слово за слово, Когсворту всё-таки удалось его разговорить. Вопросы были самые разные и, видимо, имели какую-то загадочную связь только в представлении самого дворецкого. Люмьер не всегда вслушивался в их разговор, а предпочитал задумываться о своём или любоваться лесной долиной с высоты балкона. Этот вечер определённо мог считаться волшебным. В воздухе витало нечто таинственное, захватывающее дух. А если такого больше не будет? Вдруг завтра всё резко переменится, и мир больше никогда не будет таким, как раньше?       — …а потом у нас всё и завертелось, — сказал Морель, прикладывая ладони к горячим щекам, — как-то само собой получилось. Вроде бы, я Жанет не в первый день знал. Не думал, что хоть когда-нибудь полюблю. А тут вдруг раз, и поцеловались.       Когсворт с любопытством склонил голову вправо.       — Поэтому вы остались в замке?       — Конечно. Согласитесь, это будет странно — уехать, когда судьба к тебе так благосклонна.       — На прошлой неделе я видел приказы хозяина, касаемых увольнения…       Не успел дворецкий закончить свою мысль, как Морель мягко его перебил.       — А теперь Жанетта уезжает, знаю. Сказала мне об этом в первый же день. Вот и причина моего плохо настроения, господа.       — Вы спросили, где она живёт? — вмешался Люмьер.       — Да. Норфлёр. К сожалению, я живу слишком далеко от этой деревушки. А Жанетта почти не умеет писать.       — Пассия Люмьера умеет, но чего-то у них всё равно не заладилось.       На губах Когсворта появилось подобие ухмылки. Он подмигнул поменявшемуся в лице другу и принялся разливать вино по бокалам.       — Почему вы не напишете ей, месье?       — Уже слишком поздно, — ответил Люмьер вяло. — Я знал старый адрес. И теперь понимаю, что мне следовало сразу же написать туда. А теперь это бессмысленно. Бабетта как-то рассказала мне, что её отец получил в наследство трактир, и вся семья собиралась переехать туда. Я не могу узнать, где он находится, пока не получу письмо.       — А письма нет, — пробубнил Когсворт на грустной ноте и протянул Люмьеру наполненный бокал. — Как там любят говорить поэты? Прими на грудь и утопи свою печаль.       — Мне предлагать дважды не надо.       Друзья снова принялись за вино. За разговором время летело незаметно, а содержимое второй бутылки улетучивалось ещё быстрее. Перед глазами всё поплыло, в ушах загудело, а голова стала слишком тяжёлой. Люмьер так и норовил привалиться боком к ограде, чтобы его не шатало в разные стороны. Когсворт, который от природы был каким-то непробиваемым, выглядел гораздо лучше. Пускай взгляд его тёмных глаз слегка затуманился. А Морель и вовсе оказался на грани между сном и явью. Он лепетал что-то нечленораздельное, смеялся и, в конечном итоге, пересел на соседнюю лавочку. Там растянулся во весь рост и вскоре задремал.       — Славный малый, — заключил Когсворт после минутного молчания, сдерживая икоту, — но слабоват немного.       Люмьер кивнул.       — Так что ты решил?       — За ним нет злого умысла.       — Ну, а я что говорил?       — Ты защищал его потому, что у вас сложились хорошие отношения. Это неправильно. Чувства мешают сделать правильные умозаключения. Надо полагаться на факты.       — Да что ты? — спросил Люмьер с издевкой. — Тогда, позволь спросить, почему ты не заподозрил меня?       У Когсворта аж глаза расширились от удивления.       — Тебя?       — Да-да, меня. Согласись, мне бы не составило труда подсыпать отраву. Всё сходится. И мотив есть. Так почему, Когсворт?       — Иди ты к чёрту! — друг осушил бокал залпом и перевёл взгляд на третью бутылку, что лежала в клумбе. — Сначала проверю Жаме, потом за тебя возьмусь.       — И как ты собираешься?..       — Допрашивать я его не буду, уж слишком он, — Когсворт повертел пальцем в воздухе, пытаясь вспомнить слово, — как это правильно сказать, скользкий. Доказать его вину не получится. Но, если он действительно в этом замешан, мы сможем за ним следить. В его бумагах указаны некоторые парижские заведения, в которых он работал. Рекомендаций, увы, нет. Хотя хозяину следовало бы их просить. Так вот, я отправил по этим адресам запросы. Посмотрим, что из этого выйдет.       Люмьер одобрительно присвистнул.       — А ты зря времени не терял.       В ответ друг только развёл руками. Дескать, ничего другого от него и нельзя было ожидать. Разве когда-нибудь он пренебрегал такой ценной вещью, как время?       — Знаешь, мне кажется, наш преступник точно не входит в число поваров или официантов, — продолжил Люмьер, качаясь из стороны в сторону. — Иначе он бы не сделал такую… глупость. Ведь если яд горький, его нужно подмешать, к примеру, в кофе. Но никак не в блюдо со сливочным соусом. Понимаешь?       — Возможно, — Когсворт с хлопком вытащил пробку из следующей бутылки. — Об этом я не подумал. Что-нибудь ещё?       — Non.       — Точно? У тебя есть идиотская привычка болтать в самых неподходящих ситуациях и молчать в тряпочку, когда следует говорить.       — Клянусь париком!       Когсворт смиренно пожал плечами. Оснований не доверять словам друга у него не было.       — Ты что-нибудь выяснил?       — Шутишь? — Люмьер покачнулся вперёд. — Я уже ничего в этой жизни не понимаю. Совсем запутался, — он грустно вздохнул, но потом бодро щёлкнул пальцами. — Может, это как-то связано с пропавшими вазами… или картинами? Ну, их кто-то переставляет. Кажется. Вроде бы. Рядом со спальней мадам Поттс висел портрет милой девушки, а теперь…       Когсворт засмеялся, из-за чего чуть не пролил вино мимо бокала.       — Ты чего?       — Люмьер, я понимаю, для тебя любая женщина красива и привлекательна, но не настолько же, — на вопросительный взгляд метрдотеля он ответил с неохотой. — На портрете, о котором ты говоришь, изображена престарелая княгиня. Ну чего зубами сверкаешь? Думаешь, вру?       — Врёшь! — в тот момент Люмьер и вправду оскалился. — Я же не дурак, в конце концов.       — Ну, со вторым я бы поспорил.       — Разыгрываешь?       — Мой дорогой, я знаю этот замок, как свои пять артритных пальцев!       Когда бокал в очередной раз оказался наполненным, Люмьер задумчиво уставился на кроваво-красную жидкость внутри него. Перед глазами всё качалось из стороны в сторону, в голове шумело, но способность адекватно мыслить никуда не делась. Когсворту, хоть и подвыпившему, не пришло бы в голову врать по такому поводу. И потом, он не преувеличивал свои способности. Замок был его владением. В какой-то степени, Когсворт мог считаться незаконным хозяином древнего поместья, потому что знал здесь абсолютно всё. Получается, та картина была живой. Даже слишком живой, раз изменяла черты изображённого на ней человека до неузнаваемости.       — Надо же, — буркнул Люмьер себе под нос и принялся пить вино большими глотками.       Спустя полчаса он понял, что окончательно напился.       — Никогда не понимал, как такой человек вообще может существовать.       Когсворт, пребывая в похожем состоянии, подкидывал в воздух пробку от бутылки и тут же её ловил.       — А что?       — Как что? Ты же идиот.       — А чего ты такой злой?       — Я-то? И вовсе не злой, — неожиданно Когсворт прыснул от смеха и хлопнул рукой по скамейке, — я пьяный. Прямо как в прошлый раз, когда...       — Oh mon Dieu! — Люмьер запрокинул голову и захохотал. — Когда ты напился на своё пятидесятилетие, а потом вломился ко мне, когда я принимал ванную?       — Да.       — И попытался стащить мою одежду.       — Не знаю, что на меня нашло. Честно. Но тогда это показалось тебе смешным.       Люмьер пожал плечами.       — Потому что так оно и было. А ещё я совсем не стеснительный. Иначе у меня бы не было такого успеха у женщин. С Бабеттой тем более. Скажу по секрету, она ставила слишком высокие требования. Но я справился на отлично.       У него не хватило времени хотя бы на мгновение задуматься, что он совершил наиглупейшую ошибку. Люмьер и так был болтливым донельзя, особенно в периоды хорошего настроения. А после вина заставить его замолчать мог отнюдь не каждый. Неловкая пауза прошла слишком быстро. Когсворт от такого признания чуть челюсть на пол не уронил.       — Что, прости? — спросил он, не веря собственным ушам.       Одурманенный мозг захватила паника. Люмьер попытался как можно скорее выпутаться из сложившейся ситуации. Но ничего иного, кроме как притвориться дурачком, он не придумал.       — Чего? — сказал он, уставившись на друга немигающим взглядом.       Тот побледнел.       — Ты… что?       — А?       — Люмьер!       — Ой…       — Ты же клялся мне!       От гневных криков Когсворта Морель, уже сладко спавший на скамейке, сонно заворочался. Люмьер же, чтобы уберечь себя от неистового гнева друга, вытянул руки вперёд. Лишь на мгновение ему показалось, что их у него выросла ещё одна пара. Да и Когсворт забавно раздвоился.       — Погоди, К-Кос.. Когт.. Ко, тьфу-ты! Генри! Какого чёрта у тебя такая сложная фамилия?       — Ты от ответа не увиливай.       — Сейчас всё объясню. Дело вот в чём. Когда я тебе клялся, всё честно было, — Люмьер приложил правую руку к груди. — Да до меня никто так на Библии не клялся, как я в тот вечер. Чтоб мне сквозь землю провалиться, — увидев, что друг немного успокоился, он стал говорить смелее. — А потом Бабетта сказала, что она уезжает. И нас это так расстроило. Мы оба опечалились. И потом решили поговорить…       Когсворт нервно хохотнул.       — Хорошо вы поговорили, однако.       — Да, говорили-говорили, а потом пуф!       — Пуф? Вот так просто?       Люмьер часто закивал, признавая свою вину.       — Да, но раздери меня гром, это были лучшие часы в моей жизни.       — Так ты действительно её любишь? Твою Бабетту?       — Да…       — Почему? Что в ней такого особенного?       Над этим стоило поразмыслить, будь Люмьер трезвым и хоть немного рассудительным. Но он-то был не таким. В его мире логика проигрывала чувствам. А последние говорили сами за себя. Предаваясь тёплым воспоминаниям, Люмьер заново прожил самые яркие моменты, связанные с Бабеттой. Как они гуляли под луной, как кружились в вальсе, как грелись у камина в холодные ночи, как признавались друг другу в любви. Это было прекрасное время, предназначенное им самой судьбой.       — Да ничего, в общем-то. Обычная девушка. Таких на свете миллион. Ну, думал я, когда только познакомился с ней. Знаешь, в моей жизни, совершенно бестолковой и никому не интересной, никогда не было смысла. Меня влекло мимолётное счастье. Но рядом с Бабеттой я чувствую себя… нужным. Я понимаю, что для неё я вовсе не идиот, а целый мир. Она мой смысл, Генри. Моё личное счастье, — он обвёл взглядом и чёрные стены замка, и небо, и долину внизу. — Если не с ней, то зачем тогда вообще всё это?       Когсворт вздохнул.       — Может быть… может быть.       — Ты рассказывал мне о какой-то женщине. Разве с ней у тебя не было того же ощущения?       — Было. Только немного по-другому. Она тоже стала моим личным счастьем. Счастьем, которого у меня никогда не было. Моим огоньком во мгле.       — А потом он потух, этот огонёк?       — Нет, он до сих пор горит. Но, к сожалению, не для меня, — Когсворт как-то вымученно улыбнулся. — А вообще, дурочка она, эта женщина, — последнее слово он произнёс с насмешкой. — Я полюбил её, но сам не понял, за что.       «Кажется, где-то я это уже слышал», — подумал Люмьер, наблюдая за другом с глупой улыбкой на лице.       А между тем Когсворт раздражённо цокнул языком, как бы отгоняя от себя неприятные воспоминания, и уставился на свои руки.       — Ну надо же, я всю жизнь следил за временем. Но не заметил, как оно безвозвратно ушло.       Люмьер мотнул головой, ощущая, как желание забыться мёртвым сном приобретает неизмеримую силу. И снова в словах друга ему удалось услышать нечто важное. А может, и не было в них ничего такого. Просто Люмьеру хотелось придать им гораздо больший смысл.       — Время… старые часы заставляют задуматься, да. Слушай, а там ведь был фарфор, настоящий. Как у тех пропавших ваз. Интересно, что мальчик, который привиделся Чипу и мадам Поттс, разбился. Он тоже из фарфора, верно?       — Чего ты там бормочешь?       — Со второго меня течёт воск, но следов же не остаётся. Это иллюзия. А в библиотеке воск был настоящим. Значит…       Вдруг Когсворт, по-доброму смеясь, плавно потянул Люмьера за руку. Причём в голосе его слышалось нечто такое, чего никогда не было ранее.       — Пойдём-ка спать, мой дорогой. Буди своего друга. Напились мы с тобой, как последние пьяницы.