У подножья жизни

      Начинало светать. Постепенно тьма, словно дикий зверь притаившаяся в древних стенах, рассеялась, и всё вокруг обрело привычный вид. Мебель больше не напоминала уродливых созданий, а коридоры перестали казаться частью одного зловещего лабиринта. Замок вернул себе прежний облик, будто солнечные лучи волшебным образом изгнали из него всё зло. А может так оно и было?       Люмьер вздохнул и покосился на своё отражение в разбитом зеркале. Если бы свет и вправду мог изничтожить весь тот ужас, что творился в их доме. Прогнать, беспощадно сжечь… Мечта, которой не суждено сбыться. Людям лучи света не несли никакой боли, хотя именно от них исходило настоящее зло.       — Снова стреляют, — произнёс Чип полушёпотом.       Он стоял, прижавшись спиной к стене, и вслушивался в отдаленный шум битвы. В ясном взгляде голубых глаз застыла тревога.       — Должно быть это наши, — поспешил успокоить его Люмьер. — Ружья стражников дали осечку, а городским сложно попасть по окнам, стреляя настолько часто.       Чип встрепенулся.       — Осечку? Правда?!       В ответ он получил лишь слабый кивок. После устроенной драки Люмьер всё никак не мог окончательно прийти в себя. А потому он всё стоял напротив зеркала и внимательно вглядывался в отражение. Запёкшаяся кровь в уголках губ беспокоила его. Очень беспокоила. Видимо, удар по челюсти оказался слишком сильным. Даже перспектива ходить с гематомой на пол лица не пугала Люмьера настолько сильно, как возможная потеря зубов.       — Значит, у меня получилось.       Сказанное тут же вернуло его в реальность. С тихим шипением Люмьер повернулся в сторону Чипа.       — Ты о чём?       — О ружьях стражников, — мальчик улыбнулся так, как умел делать только он. — Это я их разрядил.       Средь гула, порождённого криками и свистом пуль, его слова прозвучали подобно раскату грома. Холодные стены охотно подхватили их и понесли высоко вверх, под самые своды, чтобы там судьбоносное признание отозвалось эхом. Точно на всеуслышание. Люмьер мог поклясться, что гордость за мальчика ему пришлось разделить ещё кое с кем. Древнее строение, в чьих каменных объятиях они находились, удовлетворённо загудело и хлопнуло оконной рамой. Ни Люмьер, ни Чип не обратили на неё внимания. Их мысли были направлены в иное русло.       — Значит, — хмыкнул метрдотель, откровенно плохо пытаясь скрыть бушующее внутри восхищение, — мои уроки прошли не зря.       Чип задрал подбородок.       — Белль… ой, извиняюсь, госпожа говорит, что не стоит пренебрегать подаренными знаниями. Мудрее будет запомнить их и применить на практике.       В ту минуту он не только выглядел, как вполне себе зрелый человек, но и изъяснялся достаточно витиевато. Вот и оставалось гадать, подцепил ли он подобный стиль общения от хозяев или вычитал из книг.       Забыв о зеркале, Люмьер приблизился к Чипу и присел перед ним на корточки. Мышцы отблагодарили его за это резкой болью.       — Как же ты до этого додумался?       — Да много ума не надо. Воду в дула налил и всё. Ты же сам говорил, что мокрый порох не загорится.       — О Боже!..       Чип моргнул.       — Чего?       — Ты хоть представляешь, как сильно нам помог? — Люмьер взял его за руки и притянул к себе. — Дружок, ты же всех нас спас.       — Правда?       — Правда.       — Тогда хорошо, я рад.       Скромность в голосе говорила о том, что Чип не до конца понимал всю важность его геройского поступка. Скорее всего, о возможной гибели большинства слуг он и подумать не мог. Как бы сильно он не пытался походить на взрослого человека, детская наивность всё ещё давала о себе знать.       Люмьер хотел услышать от него больше подробностей. Что происходило до того, как они встретились? Почему Чип не спал во время нападения? Как проник в хранилище и каким образом оказался прижатым к стенке? Столько вопросов и так мало времени. Ветер, что блуждал по коридорам, донёс до них пронзительный крик. Вслед за ним прогремел выстрел, что-то загудело, послышались возбуждённые голоса и мелодичный свист… флейты?       «Если судьба будет ко мне благосклонна, мы поговорим позже», — подумал Люмьер, выпрямляясь в полный рост.       Он удостоверился, что ремни, стягивающие его пояс и грудь, не мешают движениям и надёжно держат болтающуюся на бедре рапиру. Осмотрел сапоги с высокими голенищами, покрутил головой, разминая шейные позвонки. Ему было больно. Но не до такой степени, чтобы бросать товарищей в беде.       — Пойдём, Капитан. Отведу тебя к маме.       Чип не стал возражать. Вместо этого он одёрнул камзол и отвязал от самодельного пояса, бывшего когда-то шнурком от звонка, мушкетон.       — Вот, возьми. Я его зарядил. Может, пригодится.

***

      Не в угоду зрелищности первые утренние часы наградили небо кроваво-красными отблесками зари. Никакого шторма, настолько характерного для массовых побоищ, не предвиделось. Ни единой молнии не появилось на малооблачном небосводе, ни одного раската грома. Только упоительная тишина. А вдобавок — свист пуль, клубы дыма и запах жжёного пороха.       От когда-то величественного холла, облицованного мрамором, украшенного старинными гобеленами, лепниной, живописными полотнами, практически ничего не осталось. Повсюду валялись груды мусора, что ещё вчера были дорогой мебелью. Разорванные занавески болтались в пустых проёмах окон. Пол покрывал слой грязи, деревянных щепок и осколков. В таком хаосе даже разбитая люстра, одиноко лежащая посреди помещения, не акцентировала на себе внимания. Она казалась чем-то совершенно обыденным. А вот кто выделялся на общем фоне разрухи и непрекращающейся перестрелки, так это один музыкант. Его Люмьер прекрасно знал. По крайней мере, последний год точно.       На перевёрнутом ящике, чуть поодаль от стрелков, расположился промокший до нитки Файф. Чуть склонив голову и умиротворённо прикрыв глаза, он играл незамысловатую мелодию на своей флейте. Такую, от которой хотелось плясать, а не драться насмерть. Рядом с ним доктор Мор перевязывал голову одному из конюхов. Люмьер приблизился к ним.       — Как он?       — Ничего страшного, — буркнул Мор, не отрываясь от своего занятия, — прикладом вдарили. Жить будет.       — Как камень с души… — простонал конюх в ответ.       Люмьер похлопал его по руке и снова обратился к доктору:       — Почему вы не с остальными?       — Я изучал медицину не для того, чтобы отсиживаться во время боя.       — Неужели? Не боитесь, что вас убьют при любом удобном случае?       Мор мотнул головой.       — Нет, мой дорогой. Это вас прикончат при удобном случае, не меня. По ту сторону сидят городские, и они прекрасно понимают, что другой врач поселится у них ещё очень нескоро. Я не спорю, этот бой решит многое, и сила в нём имеет первостепенное значение. Много значит быть солдатом, но быть доктором значит гораздо большее. Я обязан спасать жизни. А раз мне довелось оказаться по вашу сторону баррикад, значит и лечить буду ваших друзей, — он замолк, поднял голову и вперился в Люмьера чёрными глазами. — И вас тоже, если не умрёте.       — Благодарю, — бросил тот холодно.       Он не стал отвлекать Файфа от игры. И так было ясно, что музыкант не умел драться, а тем более обращаться с оружием. Вот ему и оставалось только подбадривать остальных слуг весёлой музыкой и лелеять надежду выбраться из переделки живым.       — Когда он успел промокнуть?! — спросил Люмьер у сгрудившихся у окна слуг, перекрикивая выстрелы и чужие голоса.       — Фонтан включил, дьявол, — ответили ему из толпы. — Да только напор такой забабахал, что одну из труб прорвало! И себя окатил, и троих идиотов из города.       Рассказ подхватил другой голос, более низкий:       — А драпал как оттуда — пыль из-под пяток летела! По нему стреляют, а толку никакого. Всё, конец пришёл нашим друзьям. Пороха у них практически не осталось. Отбиваются от нас на последнем издыхании.       И правда. Со временем вражеские залпы заметно поредели. Ответных выстрелов на канонаду со стороны замка прилетало всё меньше и меньше. Люмьер потеснил увлечённого стрельбой Мореля и осторожно выглянул в окно. Он увидел, как городские попрятались за ограждения, телеги и садовые постройки. Кое-кто из смелых поджигал траву и деревья, но толку от этого было мало. Дымовая завеса лишь снижала видимость и затрудняла дыхание. Ещё больше проблем принесли спущенные с цепей собаки. Самые отчаянные тратили последние запасы пороха на них, кто-то неумело отбивался вилами и факелами. Находились и такие, кто с большим трудом седлал взбешённых от испуга лошадей и покидал поле битвы. Их товарищи по оружию крыли обидными словами, а вскоре и сами спешили отступить к распахнутым воротам.       Морель хохотнул, прицелился и выстрелил прямо над ухом запряжённого в телегу жеребца. Взбрыкнув, животное понеслось прямо в толпу.       — Всегда хотелось поучаствовать в подобном, — сказал он бодро и бросил ружьё на пол.       В свою очередь Люмьер уже протягивал ему другое, с начищенным до блеска штыком.       — Вы же не поддерживаете насилия, — подметил он, — от дуэли с Жаме всячески меня отговаривали, а теперь…       — Смотря, какое насилие. Дать в морду? Пожалуйста, извольте! Убить? Ну уже нет, такое не для меня. Заметьте, я не целюсь в людей, а только запугиваю. Тех, что с простреленными ногами ползают, положил не я.       — Похвально! — Люмьер зарядил ружьё и стал терпеливо ждать, пока друг выстрелит. — Однако вы как-то рвались на фронт.       Тот прищурил один глаз, прицелился. Затем недовольно цокнул языком и ослабил палец на курке.       — Соврал я. Не поеду на фронт.       — Приятно слышать.       — Мирной жизни хочется, без побоищ, заговоров и магии, — пуля с треском влетела в оконную раму, и Морель вжал голову в плечи, но ружья из рук не выпустил. — А тебе?       С учётом обстановки, неподходящей для задушевных бесед, друзья не заметили, как исчезла такая традиционная для их общения формальность. Впрочем, им стоило отказаться от неё раньше. Много воды утекло с тех пор, как они познакомились. Ещё до заклятия их объединяла только работа. Обслуга молодого хозяина, который только и делал, что скандалил да закатывал истерики, требовало общей сплочённости. На следующие десять лет они, к сожалению, просто потеряли друг друга из виду. До недавнего времени Люмьер и понятия не имел, как именно подействовала магия на Мореля. Даже спрашивать о подобном считалось чем-то неприличным. Однако же официант любил пошутить над собой. Очень любил. И не гнушался напомнить старым знакомым, что в отличие от других любителей выпивки он уходил в штопор на гораздо больший срок.       «Зато я наконец-то научился правильно откупоривать бутылки, — подмечал он из раза в раз, — хотя я бы предпочёл побыть ножом. Он всё-таки посолиднее выглядит.»       Так и вышло, что отношения сродни дружбе появились относительно недавно. Сначала дуэль и её последствия, затем очередная зима, полная не самых лучших впечатлений, а теперь это. Люмьер был абсолютно уверен — в любой ситуации ему всегда можно положиться на Мореля. Он ценил их дружбу, хотя не позволял себе произнести это вслух.       — И мне тоже. Может, поменяемся?       — Если есть охота…       Пара секунд и вот уже они обменялись ролями. Люмьер не мог похвастаться превосходным навыком стрельбы, но и постоянно промазывать он тоже не умел. Когда-то сплочённая толпа народу теперь окончательно рассеялась среди перевёрнутых обозов и нагромождённых бочек. Всё больше людей сбегало с поля боя, и всё меньше выстрелов прилетало в ответ. Подбадриваемый победоносными возгласами остальных слуг, Люмьер с азартом обстреливал колёса повозок, брусчатку прямо под ногами сельских мужиков, разносил в щепки черенки вил, факелов и топоров. Страха попасть в кого-нибудь практически не было. Он знал, что не попадёт. Однако боялся, что ранят кого-то из них.       Пару месяцев назад он сделал жуткое предположение, которое так не понравилось ни Когсворту, ни мадам Поттс, ни Чипу. Замок населён не только призраками, но и самыми потаёнными страхами.       — Побеждаем! — радостно заорали повара, и их возглас подхватили все остальные.       Чип ощутил себя совсем маленьким, потому что больше не хотел казаться в чужих глазах беспомощным ребёнком. Его преследовало нечто, так похожее на него — мальчик с фарфоровым лицом. Именно он предстал и перед мадам Поттс. Женщиной, которой, как и любой матери, было тяжело смириться с тем, что её сын больше не разобьётся при неудачном падении на пол. А Когсворт…       — Бегите, бегите! — закричал Морель вслед убегающим людям.       Он воодушевлённо высунулся в окно и подхватил общее «ура». Кто-то стал стрелять в воздух, только подгоняя к бегству наголову разбитых врагов. Это отвлекло Люмьера от мрачных раздумий. Он взглянул на своих товарищей, что так преждевременно стали праздновать победу. Ведь не все из крестьян успели покинуть территорию замка. Кто-то залез на дерево, прячась от озлобленных собак, кто-то заплутал в многочисленных тропках сада, а кто-то тащил на плечах раненых товарищей.       Но для слуг они более не представляли опасности. Все стали обнимать друг друга, шутить, смеяться, благодарить раскрасневшегося Файфа за прекрасную игру в соло. Морель и вовсе был готов засветиться от счастья.       — Поздравляю, Люмьер! — он задорно прищурил ярко-зелёные глаза. — Чистое удовольствие драться бок о бок с тобой.       — Взаимно, хотя я бы предпочёл проводить досуг в более спокойной обстановке.       Люмьер улыбнулся в своей привычной манере и обнял официанта. Опьянённые общим весельем, они принялись обсуждать произошедшее, не гнушались колкостей и подшучиваний. Всё было хорошо. Даже слишком хорошо. Вплоть до того момента, пока грохот выстрела не прервал оживлённый гомон.       Все смолкли, испугавшись громкого звука. Вновь схватились за ружья. И только Морель перестал смеяться по совсем иной причине. Он судорожно вздохнул, издав при этом сдавленный стон, в последний раз взглянул на Люмьера, покачнулся и замертво упал на пол.       Главный холл осветили первые лучи солнца.

***

      С трудом контролируя себя, Люмьер с невероятной быстротой мчался по выстланной гравием тропинке. Она петляла средь древесных кустарников, огибала садовые пристройки, ухоженные клумбы, а затем резко сворачивала вправо, где сливалась с потрескавшейся от жары землёй. Но Люмьер даже и не думал глядеть себе под ноги. Ярость заволокла его разум. Впрыснулась в кровь, словно смертельный яд. Он бежал, не разбирая дороги, но с завидной ловкостью избегая любых препятствий. Всё, что он видел — группу людей, с такой же прытью лавирующую по зелёному лабиринту. Их было пятеро, но интересовал Люмьера только один.       Чтобы сократить расстояние между ними, он на полной скорости сбежал с тропинки, оттолкнулся от земли и в один прыжок перепрыгнул канаву. Приземлился мягко, по-кошачьи. Почувствовал ладонями жёсткую, мокрую от росы траву, резко оттолкнулся и побежал дальше. За дыханием он практически не следил. Хотя и понимал, что поступает опрометчиво.       Сзади до него долетали просьбы товарищей остановиться и не лезть на толпу в одиночку, спереди — тревожные возгласы и ругательства. У негодяев явно возникли разногласия. И это только подтвердилось, когда один из них вдруг поменял направление и ринулся в сторону ворот. Видимо, пытался сбежать. Но Люмьер знал, что этого ему сделать просто так не дадут. Когда уже четверо мужчин скрылись за поворотом, где тропинка огибала заросли жасмина, он решился на ещё один трюк. Выставив руки перед собой, сиганул прямо сквозь густые ветви. Некоторые из них больно ударили его по щекам, остальные так некстати запутались в ногах. Только чудом Люмьер избежал падения. Пригнувшись, он сделал рывок вперёд и выскочил на противоположную сторону, где его ожидал неприятный сюрприз.       Трое мужчин, что преданно бежали вслед за своим лидером, развернулись. Одни из них, самый крепкий, с размаху метнул в метрдотеля кортик. Его лезвие в свете восходящего солнца зажглось красным огнём. Люмьер, руководствуясь лишь интуицией, удачно отпрыгнул влево. На ходу обнажил рапиру, разбежался и влетел между двумя нападавшими пируэтом. Клинок со свистом рассёк воздух. Одному разорвал кожу на переносице, второго полоснул по подбородку. Этого вполне хватило. Желание продолжать драку тут же исчезло, и двое мужчин поспешили расступиться.       — Подлецы! — крикнул третий. — Он же сейчас нас порубит!       Его Люмьер узнал сразу. Молодой, чернявый, с красиво подстриженными усами и бородкой. Вооружившись небольшим топориком, он преграждал путь в заброшенную часть сада. Пытался защитить человека, которого Люмьер так упорно преследовал.       — Прочь, — прошипел он, выставляя рапиру перед собой, — иначе оставшиеся деньги со свадьбы твоя жена потратит на похороны.       Мужчина побледнел и ещё крепче сжал в руке топорик.       — Ты мне угрожаешь?       — Non, предупреждаю. Вы меня не интересуете. В отличие от человека, которого вы так слепо рвётесь защищать.       — Он нам помог, — буркнул второй, прикрывая ладонью нижнюю часть лица. — Обещал господские богатства, если мы пойдём с ним на штурм. Жрать-то уже нечего дома, всё отобрали!       Люмьер нахмурился и двинулся по широкой дуге, чтобы не позволить кому-то из мужчин зайти ему за спину. Может, остановиться сейчас было и правильным решением. Воздуха не хватало.       — Ага, я вижу. Грубо говоря, повёл вас на смерть. Обрёк на массовые аресты и жандармские рейды. В прошлый раз вам простили нападение. Но сейчас… — он покачал головой, — не завидую вам.       — А вдруг он не шутит, Мико? — обеспокоенно спросил первый у чернявого мужчины. — Нас же сейчас вздёрнут!       Люмьер нервно перебил его.       — Нет, если сдадитесь без боя и добровольно расскажите всё, о чём попросят. Хозяева не позволят судить вас без лишней надобности. И ареста можно избежать.       Все трое воскликнули хором:       — Как?!       — Дайте мне пройти. И я замолвлю за вас словечко.       Заросли иссохших деревьев и кустарников вдоль северных стен замка с трудом могли называться садом. С прошлого года здесь не поменялось абсолютно ничего. Тропинки заросли травой, канавы высохли, а чугунные оградки и каменные постаменты обросли диким плющом. Бежать здесь было неудобно и тем более небезопасно. Благо Люмьер уже видел своего соперника и знал, что далеко ему не уйти.       Боль и усталость удалились на второй план, уступая место поганому и мерзкому чувству — желанию мстить. Порой Люмьер жил своей должностью. Он гордился ею, любил и старательно соблюдал все тонкости работы метрдотеля. Ему не раз приходилось слышать фразу, что месть, словно блюдо, следует подавать холодной. Но тогда он был в шаге от того, чтобы нарушить устоявшееся правило.       Заслышав его сбивчивую поступь и тяжёлое дыхание, Жаме обернулся и злобно оскалился. Он остановился на участке, где каменистая почва с редкими пучками светло-зелёной травы уходила в склон и резко оканчивалась у обрыва. Дальше, за широкой оградой из белого камня находилась бездна.       — Кажется, мне следует ещё потренироваться в меткости, — издевательски подметил Жаме, оценивая Люмьера взглядом. — Хотя… так даже лучше. У нас ведь осталось незаконченное дело, верно?       — Доставай оружие, иначе я убью тебя прямо сейчас.       — Даже так?       Жаме удивлённо поднял брови. Однако не посмел испытывать терпение оппонента и выхватил рапиру из ножны.       — Куда же делись твои принципы?       — Здесь не дуэль, — процедил Люмьер сквозь зубы и встал в стойку, — я не намерен щадить тебя. Но даю шанс на защиту. Бейся!       Громко захохотав, Жаме тоже замер в исходной для фехтовальщика позе.       — Вот именно, не дуэль… Знаешь, мне будет обидно видеть тебя проткнутым насквозь. Но, видно, ничего не поделаешь. Очень жаль.       Молниеносным движением он оторвался от земли, поднимая из-под сапог пыль. Перебросил рапиру с правой в левую руку и сделал прямой выпад. Люмьер ушёл в защиту, и клинки с лязгом ударились друг о друга. Переборов вибрацию, он ушёл в слабый пируэт, присел и ударил снизу, целясь в живот. Жаме явно предвидел такой приём. Он отскочил назад, чуть ссутулился и активно замахал оружием, выписывая в воздухе восьмёрку. Предугадать, в какой момент он собирался ударить, было невозможно. Люмьер развернулся к нему всем корпусом и медленно пошёл боком.       Он уставал. В отличие от пружинистых шагов соперника, он уже заметно волочил ноги, экономил дыхание при любом удобном случае, мужественно терпел рвущую мышцы боль. Жаме, полный сил и энергии, с удовольствием наблюдал за его попытками скрыть слабость. Огромное преимущество в этой битве придало ему уверенности. Проделав финт, он быстро выкинул левую руку. Кончик лезвия ударился в гарду, в дюйме от пальцев Люмьера. Тот покрепче схватился за рукоять, сделал полуоборот и с размаху ударил Жаме по касательной. А когда тот отклонился вбок, налетел на него плечом и вмазал свободным кулаком по носу. Это выбило их из равновесия. Оба соперника повалились на груду булыжников.       Фредерик подскочил первым, стукнул метрдотеля носком сапога по виску и поспешил приколоть его к земле. Но тот извернулся и вдарил его ногой в опасной близости от уязвимого места. Коварный приём. Но в борьбе за жизнь в ход шло всё, что только приходило на ум.       — Это было жестоко, — буркнул Жаме, отступая на безопасное расстояние.       Но Люмьер не дал ему передохнуть. Он подскочил на ноги и бросился на него с яростным криком. Ему даже не пришлось делать финт. Жаме не успел перейти в защиту, и клинок без какого-либо сопротивления вошёл над его бедренной костью. Совершенно случайно, в приступе боли, он дёрнул рукой и слабо ткнул Люмьера под рёбра. Тот вскрикнул, упал на колени и тяжело откатился от противника. Ещё бы чуть-чуть…       Не до конца осознавая, что серьёзно ранен, Фредерик напал сзади, размахивая рапирой с такой прытью, что избежать уколов было практически невозможно. Люмьер пожертвовал уже когда-то раненой рукой. Позволил оцарапать её от кисти до локтя. Но это дало ему несколько лишних секунд. Он изловчился, перехватил обагрённое собственной кровью лезвие и грубо выдернул из ослабших пальцев Жаме. Затем сделал решающий выпад и ударил того под ключицу. Клинок прошёл насквозь и застыл только потому, что вошёл по самую рукоять.       — Вот тебе настоящая жестокость! — произнёс Люмьер ослабшим, но неожиданно надменным голосом и крутанул клинок вокруг оси.       От вопля Жаме заложило уши. Сходя с ума от боли, он яростно задёргался в попытках освободиться. Но от этого стало только хуже. Ноги его задрожали, голова наклонилась вперёд. Лишь повлажневшие синие глаза продолжали в упор смотреть на своего заклятого врага. Человека, посмевшего задеть его гордость, человека, который осмелился пойти против него. Это раззадорило Люмьера. Гнев всё ещё отравлял его разум, требовал чего-то большего, чем просто два укола. В душе, точно снежный ком, нарастала ненависть. И она требовала расплаты.       — Ну хватит с тебя, — Люмьер бесцеремонно схватил Фредерика за светлые волосы, вырвал пропитавшееся кровью лезвие и пинком в живот оттолкнул на каменные блоки ограждения.       Удивительно, как в нём ещё оставались хоть какие-то силы, чтобы проворачивать подобное? Тем более, после долгой ночи, за которую пришлось пережить немало событий. А вот Жаме, что совсем недавно был полон энергии, со стоном сполз на землю. Попытался подняться. Один раз, второй — безрезультатно.       — Славная, — он поморщился и прижал руку к кровоточащей ране, — славная драка.       Ни один мускул не дрогнул на лице Люмьера.       — Это всё, что ты можешь сказать?       — Нет, не всё. Мне жаль, что мы познакомились не в том месте, и не в то время. Очень жаль. Мы могли бы… стать друзьями.       — Друзьями, которые пытаются убить друг друга?       Жаме покачал головой.       — Говорю же: не то место, не то время. В противном случае, всё было бы не так. Мы ведь похожи.       — Тебе был дан второй шанс. И между нами нет… нет ничего схожего.       — Ошибаешься, — Фредерик хотел засмеяться, но вместо этого захрипел и ещё сильнее вжался спиной в ограждение. — И я могу это доказать.       — Попробуй.       — Когда что-то происходит во вред тебе, ты не думаешь о других. Как только я посмел познакомиться поближе с твоей дорогой подругой, ты как с цепи сорвался. Возомнил себя рыцарем. Был готов исполосовать меня на дуэли, лишь бы только преподать урок. Показать, что девушка твоя и ничья больше. Тогда ты воспринимал её, как собственную вещь. Вещь, которую попытались отнять.       Люмьер побледнел от гнева.       — Никогда! Слышишь? Никогда она мне не принадлежала. Я отпустил её, как сделал бы на моём месте любящий человек.       — И что это тебе дало? — парировал Жаме. — Ты остался один, не получив с этого никакой выгоды. Метался по замку в бессильной злобе. А когда понял, что без меня тут дело не обошлось, чуть не сошёл с ума. Ты не просто так держишь руку на поясе. Такая победа тебя не устраивает. Нужно нечто большее.       Он был прав. Ярость пылала внутри Люмьера адским огнём. Сжигала его изнутри. Недолго думая, он одёрнул камзол и открепил от ремней мушкетон. Провёл рукавом по предохранительному рычажку, очищая его от остатков пороха, и мягко положил палец на курок.       Не получив ответа, Жаме продолжил говорить. Голос его заметно ослаб.       — Ты готов меня убить. Чем не доказательство? Я пытался сделать тоже самое. Просто мне не повезло. Никто бы из твоих друзей не пошёл бы на такое. Никто. А всё потому, что ты в бешенстве. Злишься на всех. На меня, на дворецкого, который возомнил себя умным святошей и смеет тебя наставлять, на этих богатых идиотов, наслаждающихся жизнью, пока ты гнёшь спину в учтивых поклонах, на судьбу, которая не наградила тебя ничем, кроме страданий. Много денег ты получил за верную службу? Добился ли хоть чего-то в этой жизни? Доволен ею?       — Нет, не доволен, — сказал Люмьер как-то слишком уж тихо.       — Вот видишь! А ведь можно всё исправить. Ты такой же, как я, как ребята с города. Хозяева и пальцем не шевельнули ради твоего блага. Так зачем надрываться? Скоро подтянется народ из окрестных деревень. Присоединяйся к нам. Поделим денежки поровну, выгоним этих богатеев на улицу, огреем кнутами, как непослушных лошадей, а затем повесим на первом попавшемся дереве или обезглавим, — с перекошенным от боли лицом Фредерик поднялся на ноги и облокотился здоровой рукой об ограду. — Хотя молодую хозяйку можем и пожалеть. С такой красавицей можно развлечься по-другому. Как тебе кажется?       Люмьер молчал.       — Когда же всё закончится, ты станешь свободным и богатым человеком. Купишь себе титул, дом, отыщешь свою ненаглядную и до самой старости будешь жить в достатке. Ни за что не поверю, что ты вот так просто упустишь своё личное счастье. Счастье, которое заслужил. А чтобы окончательно доказать свою правоту, я дам тебе это.       С этими словами Жаме вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Колыхаясь на ветру, он был готов вот-вот вырваться из ослабших, покрытых засохшей кровью пальцев. Люмьер не знал, что там написано, но почувствовал, как неприятно кольнуло в сердце.       — Пахнет сиренью. Догадываешься, от кого?       — Ты же сжёг их, — не веря своим глазам, метрдотель с нескрываемым удивлением смотрел на листок бумаги.       — Одно оставил. Специально на такой случай. Тут есть адрес, друг мой. И не только он. Письмо твоё. Однако придётся отпустить меня. А чтобы ты не выстрелил мне в спину, я обещаю отговорить людей нападать на замок в ближайшее время. Ты как раз успеешь собрать вещи и уйти отсюда. Может даже… присоединишься к нам?       С воцарившейся тишиной в воздухе появилось странное напряжение. Будто что-то притаилось в ближайших зарослях репейника, подслушивало из тёмных окон первого этажа. Оно было жестоким, кровожадным и невероятно могущественным. Люмьер чувствовал на себе тяжёлый взгляд, слышал глухое дыхание, сливающееся с ветром, ощущал необъяснимый холод. Солнце уже полностью показалось из-за горизонта, но его лучи не грели. Время остановилось.       — Что же ты ответишь? — донеслось из ниоткуда.       Люмьер не знал. Самое отвратительное в этой ситуации было то, что Жаме знал, о чём говорил. Его пламенная речь была жесткой, а душа — не знающей ни совести, ни доброты, ни сострадания. И всё же в чём-то он был прав. По крайней мере, с одной стороны.       — А есть другая?       Есть. И в её отношении Жаме просчитался. Весь разговор он твердил об их схожести. Клятвенно верил, что их огни горят совершенно одинаково. Только он ошибся в одном.       — Его пламя обжигает, — вдруг голос стал до боли похож на голос Бабетты, — хочет он того или нет. А ты согреваешь, даришь тепло. Вот и всё.       Руки Люмьера задрожали. Покрепче сжав оружие, он глубоко вздохнул. Злость — всего лишь вопрос времени. Она неотделима от человека, но не является им. Это всего лишь эмоция, которую следует вовремя подавить. Она не приближала к счастью, не награждала им. Глядя на израненного юношу на краю обрыва, что с таким трепетом держал испачканный кусок бумаги, Люмьер ужаснулся. Он испугался колотых ран, нанесённых его же рукой, испугался бурых пятен на одежде, испугался оружия, дуло которого направлял прямо на своего врага.       — Нет, — отказ стоил ему небывалых усилий. — Оставь письмо себе, если оно так важно. Оно не искупит твоей вины. Ты натравил селян на людей, с которыми я жил долгие годы под одной крышей. Готовил расправу над хозяином, которому я служил с самого его детства. При мне ты посмел угрожать хозяйке, а ведь только благодаря ей я стою сейчас перед тобой. Разрушил мои отношения с женщиной, разглядевшей во мне нечто большее, чем обычного любовника. И самое главное — ты убил моего друга. Близкого друга. Этого я тебе никогда не прощу, но брать правосудие в свои руки не стану.       Из ниоткуда послышалось глухое недовольное рычание. Сверху посыпались куски черепицы, скрипнули ставни. Лицо Жаме исказилось в неприятной гримасе. Глаза испуганно расширились. Он подался назад, кое-как взобрался на ограждение и посмотрел на своего соперника сверху вниз.       — Подумай хорошенько, — голос его окончательно ослаб и стал едва слышен. — Я два раза повторять не стану.       Покачнувшись, он схватился за рану на боку, но на ногах удержался. Убежать он никуда не мог, и помощи ждать было неоткуда. Люмьер махнул оружием, указывая дулом на землю.       — Не станешь… Спускайся. Я отведу тебя к хозяевам. И тебе придётся сильно постараться, чтобы они сменили гнев на милость. Но от заключения это тебя всё равно не спасёт.       Где-то в вышине громыхнуло ещё сильнее. Напряжение в воздухе возросло, на плечи упала тяжесть. В ушах загудело. Но Жаме, казалось, этого вовсе не замечал. Злобно сверкнув глазами, он смял письмо в руке и вытянул её над пропастью.       — Будь ты проклят! — закричал он прежде, чем над его головой мелькнула серая тень.       Это были последние слова. Люмьер закрыл глаза как раз в тот момент, когда крик заклятого врага резко оборвался. Нечто ударилось об ограду с такой силой, что задрожала земля. На лицо и руки брызнуло что-то тёплое. Ветер зашумел в ветвях деревьев, поднял вверх листья и тучи песка, сплошной стеной пронёс их над садом и улетел в саму бездну. Туда, где до самого горизонта простирался дремучий лес.       А потом всё закончилось. Воздух перестал быть тяжёлым и густым, стало легче дышать. Ощущая подступающую слабость и лёгкое головокружение, Люмьер открыл глаза и с горечью посмотрел на место, где мгновение назад стоял Фредерик Жаме. Кроме крови да расколотой на куски львиной лапы из белого камня там была пустота. Ни бывшего лакея, ни измятого письма.       Ничего не осталось.       Еле-еле перебирая ногами, Люмьер добрёл до края обрыва. Бросил взгляд на лесную долину, укрытую подобием тумана, облокотился об ограду и, словно скучая, стал рассматривать мушкетон. Всё ещё заряженный, не успевший проявить себя. Однако шестое чувство подсказывало, что за ним будет последнее слово. Люмьеру оставалось выбрать, как именно оружие завершит эту битву? Относительно тихим выстрелом в память о погибших? Или оглушающим рёвом в области виска, после которого всё закончится?       Метрдотель хмыкнул, отгоняя от себя поганые мысли, поднял руку и нажал на курок. Пуля, словно комета с чёрным от дыма хвостом, исчезла в утреннем небе.