Глава 22. Его прощальный поклон
17 октября 2021 г., 12:42
Комья свежевскопанной земли уже успели высохнуть под палящим солнцем, а цветочные венки и букеты — завять. Местное кладбище выглядело удручающе. Слишком удручающе, даже для таких мест. На голой почве не росло ничего, кроме пожухлых пучков травы да мха. Не было возведено ни склепа, ни памятников, ни крестов. Только три холмика, чернеющие в дальнем уголке сада.
— Зато им не будет одиноко, — предположил Чип тихо, — они позаботятся друг о друге, пока нас не будет.
Люмьер кивнул, но ничего не ответил. Не нашёл в себе сил.
Последние события выбили его из колеи. Не только физически, но и морально. Ещё никогда на душе не было настолько мерзко. Где-то глубоко поселилось чувство вины — настолько сильное, что думать о другом не получалось.
Сколько раз он думал об этом? Сколько раз смирялся? Люмьер уже давно сбился со счёта. Собственные поступки, к несчастью, обладали разрушительной силой. Такой, что печальные последствия снова и снова напоминали ему о событиях давно ушедших дней. Вот бы он смог отмотать время вспять, всё исправить. Тогда, возможно, никто бы не пострадал. Но, увы, двоих юношей постигла незавидная участь. Один бесследно исчез в глубине бездны, другой — лежал в саду, наскоро погребённый под чёрной землёй. Бросая взгляд на его могилу, Люмьер каждый раз содрогался. Его не было рядом во время похорон. Он не успел попрощаться.
— Ты не мог ничего сделать, — в который раз повторил Чип. — Ты отдыхал. Помнишь?
Конечно. Он помнил, как на онемевших от усталости ногах добрался до спальни. Как упал на кровать, стиснув зубы от боли, как отдирал от ран ткань блузы, испачканной запёкшейся кровью, как месье Мор откупоривал склянки с резко пахнущими растворами. Дальше были бинты, таз с водой, какие-то лекарства. У Люмьера не было сил, но всё же он дёргался и извивался, пока ему делали перевязку. В лучшем случае за подобное поведение его одаривали недружелюбным взглядом, в худшем — поливали ругательствами. Правда Люмьер тоже не стеснялся выражений и высказывал ненавистному доктору всё, что приходило на ум. Кажется, это была их последняя встреча. После Люмьер остался в комнате один, наедине со своими мыслями.
— Это не оправдание.
С большим трудом Люмьер отвёл взгляд от могилы, поёжился. Утро выдалось на редкость жарким, но по коже всё равно время от времени пробегали мурашки. Беспокойство и неприятное ощущение чего-то неизбежного притаилось в груди.
Чип по привычке шмыгнул носом.
— Как это?
— Ну, — Люмьер замялся и неуверенно взглянул на мальчика, — как бы тебе объяснить?..
— Говори, как есть. Я неглупый, пойму.
Люмьер задумался. Никакие слова не могли описать его чувства. В голове всё перемешалось, спуталось, затянулось в тугой узел.
— Ощущение, что я всё сделал неправильно. От начала и до конца. Будто разбил бесценную скульптуру древнегреческого мастера, хотя меня сто раз просили на неё не облокачиваться.
— Ага, — озадаченно и в то же время с пониманием произнёс Чип.
— От стыда хочется провалиться под землю, а от бессилия — биться головой о стену. А ещё мне страшно.
— Почему?
— Не знаю, как поступить дальше, — Люмьер пожал плечами. — Совсем не знаю. Не уверен. Всё точно в тумане. Сегодня у меня наконец-то появился выбор, а я совсем не спешу им воспользоваться. Это так… непривычно. И в этом-то скрыт истинный ужас. Понимаешь, всю жизнь я думал лишь о настоящем. Оно всегда было неуловимым, но таким манящим… даром, которым стоило воспользоваться. А теперь меня заботят только прошлое и будущее, потому что и там, и там есть место моим ошибкам. И неважно, какой выбор я сделаю в итоге — всё одинаково плохо.
Вдали закричала лесная птица, ветер зашептал в молодой листве. Минула середина мая, и всё живое, что дремало на протяжении долгих холодных дней, окончательно проснулось. Люмьеру нравилась поздняя весенняя пора. Это был его любимый месяц. Но сейчас, согреваемый лучами солнца и всё равно продрогший, он не испытывал ни капли радости. Возможно, перед смертью Жаме не успел достичь желаемого, но ударить по больному времени у него хватило. Коварно, безжалостно и, самое главное, очень метко.
— Мне тоже его жалко, — Чип угрюмо посмотрел на могилу, затем наклонился и поправил цветочный венок, — но винить себя не стоит. Морель бы этого не хотел.
— Думаешь?
— Разве нет? Вы же были друзьями. И остались ими.
— Но он не заслужил такого конца. Морель столько раз выручал меня, поддерживал. И что с того? Я ничем ему не отплатил, не уберёг. Какой же я после этого друг?
— Не знаю, спроси у Когсворта, — после минутного молчания Чип продолжил говорить чуть бодрее. — А если серьёзно, то дружбу можно и не доказывать. Ведь на то она и дружба. Когда умер Султан, мне тоже было плохо. Затем я стал приглядываться ко всем, прислушиваться, следить. Делать всё, как ты сказал. И мне стало лучше.
Люмьер слабо улыбнулся.
— А знаешь, благодаря тебе у нас всё получилось. Ну сам посуди, Чип. Ты не только помешал шайке Жаме, но и отплатил за Султана. Вся правда всплыла на поверхность, а виновник понёс наказание. Пускай и слишком жестокое.
— Да ну, — Чип отмахнулся, — пустяк. Ничего я такого не сделал.
— Не скромничай. Твой поступок заслуживает благодарности. В общем-то хочу сказать тебе спасибо, mon ami. Только не смейся, но… я горжусь тобой.
— Я и не смеюсь.
Щурясь от яркого солнца, мальчик отвязал от пояса подзорную трубу. Подошёл чуть ближе к белокаменной ограде, облокотился на неё локтями и стал внимательно всматриваться куда-то вдаль, за горизонт. Со временем он научился правильно обращаться с трубой, и теперь мог часами изучать окрестности. Особенно ему нравилось смотреть на птиц.
— И тебе спасибо, Люмьер. За то, что спас вчера ночью. За то, что поддерживал меня, веселил. В замке порой очень одиноко. Кроме вас у меня не было друзей. Но теперь нет ни Султана, ни Мореля, а скоро и тебя не будет.
— Я ещё ничего не решил.
— Не верю. Решил, просто боишься окончательно это признать. Ты же сам сказал, как тебе страшно.
— Верно, — Люмьер кивнул, чувствуя, как ему начинает не хватать воздуха. — Ты всё понимаешь, Чип. Так прошу, скажи, как мне поступить? Потому что я, как последний трус, не могу подвести эту черту. Что мне делать?
Немного поразмыслив, мальчик отнял от лица трубу и поджал губы. Удивительно, но в тот момент он и вправду походил на капитана корабля. Причём довольно смекалистого и до жути требовательного.
— А ты прислушаешься?
— В противном случае я бы тебя не спрашивал.
— Тогда просто будь счастлив.
— И всё? — спросил Люмьер тихо.
— И всё. Иначе как ты сможешь дарить счастье другим, пока несчастлив сам?
***
На следующее утро, чуть солнечные лучи коснулись зелёных крон деревьев, в замке закипела жизнь. Правда, совершенно иная. Тот день, когда слугам и хозяевам пришлось поневоле принять перемены, наконец-то настал, и снаружи полным ходом шли последние приготовления к отъезду. Решение покинуть родовое поместье далось Адаму с большим трудом. Он ругался, стучал кулаком по столу, затихал, и снова начинал скандалить. Но толку от этого было немного. Слухи о повторном нападении распространились быстро. Достаточно, чтобы жители замка, ещё не пришедшие в себя после первого штурма, окончательно упали духом. Новую атаку они бы не отбили. А значит выход был один — бежать как можно быстрее и как можно дальше. Собственно, так все и поступили. На подъездном дворе образовалась целая свалка из дорожных сундуков, ящиков и свёртков. Вдоль фонтанов стояли крытые повозки и телеги, уже запряжённые лошадьми. Животные вели себя беспокойно: стучали копытами по брусчатке, фыркали, трясли густыми гривами. Словно поторапливали людей уехать из этого места. Стараясь не задеть никого в толпе, осторожно ступая средь раскиданных вещей, Люмьер спустился по лестнице и медленным шагом направился в сторону центрального фонтана. Туда, где стояли уже подготовленные кареты. В отличие от остальных слуг, багажа у Люмьера при себе не было. Да и одет он был совершенно по-иному, чем сразу вызвал интерес у знакомых. Впервые те видели всегда модного метрдотеля замка в простой дорожной одежде. Никакого изящества, никаких ярких цветов. Лишь серый плащ с капюшоном и высокие сапоги. Свой любимый жёлтый камзол он навсегда запрятал в шкаф. Как и элегантное аби, в котором щеголял не слишком часто — сказывалась нелюбовь к чёрному цвету. Несколько пар дорогих туфель отправились туда же, а заместо кружевного жабо Люмьер повязал на шею хлопковый платок. — Слушай, а тебе идёт, — подметил Когсворт, появившийся невесть откуда. — Хотя бы выглядишь на свой возраст. — На какой из двух? Друг хмыкнул. — На тот, что поменьше. Если только перестанешь хмуриться и слегка улыбнёшься. — Сейчас не время. — Верно, потому что все уже готовы и ждут тебя. Где твои вещи? Люмьер ничего не ответил. Вместо этого он подошёл к роскошного вида карете, обогнул четвёрку белых скакунов, кивнул кучеру и остановился в нескольких шагах от своих хозяев. Когсворт последовал его примеру. — Мы с тобой поедем вместе с ними. Мадам Поттс и остальные будут за нами, — он кивнул в сторону второй кареты, что была чуть меньше. — В лучшем случае доберёмся до Парижа за неделю. — Когсворт, — сказал Люмьер едва слышно, не отрывая взгляда от беседующих друг с другом Адама и Белль. — Что? — Прости меня, если сможешь. Лицо дворецкого побледнело. — Ты о чём? Но Люмьер снова промолчал. Поглубже вздохнув, он сделал неуверенный шаг в сторону хозяев. Потом ещё один. И ещё. После драки его одолевала мучительная боль, что сковывала каждое движение. Будто ржавчина, испортившая по прошествии лет отличный механизм. Разговор супругов сошёл на нет, стоило ему подойти чуть ближе. В их взглядах угадывалось смятение. Долгие разговоры о том, как поступить правильнее, так ни к чему не привели. Предложение поспешно уехать из замка не понравилось всем. Как и положено настоящему гуманисту, Белль настаивала на мирном решении конфликта. По её словам, стоило просто по-хорошему поговорить с местным жителями. Адам же в первую очередь хотел позаботиться о безопасности и только потом заниматься возникшей проблемой. Нелегко пришлось и Морису. Будучи человеком мягким, но познавшим и тёмную сторону жизни с бескомпромиссными соседями, он мог лишь разводить руками. — Ну? Можем отправляться? — поинтересовался Адам, окинув всех нетерпеливым взглядом. — Если никто не против… — произнесла Белль холодно. Не желая больше продолжать разговор, она зацепилась взглядом за складку на шёлковой перчатке. Она всегда обращала внимание на незначительные детали, стоило разговору уйти в неудобную для неё тему. Но Люмьер поспешил привлечь к себе чужие взгляды. Пускай и ощущал себя настолько подавленно, будто его вели на казнь. — Я хотел бы кое о чём сообщить. Почувствовав неладное, Когсворт, который остался стоять позади, буркнул что-то на другом языке. Люмьер напрягся ещё сильнее. — Я хочу уйти. Навсегда. — Что, прости? — не поверив собственным ушам, Адам застыл на месте. — Я не ослышался? — Вот те раз! — прошептал Морис и взял дочь под руку. — Люмьер, если это не шутка… — Нет, не шутка. Я действительно хочу уйти. Адам важно подбоченился и принялся испепелять своего слугу взглядом голубых глаз. Выдержать такое испытание мог далеко не каждый, но Люмьер держался. Всё-таки оказываться в подобных ситуациях уже вошло у него в привычку. — Было бы интересно узнать причину. И чем скорее, тем лучше. — Лучше для кого? — Для тебя, друг мой, — голос хозяина понизился. — Для тебя. — Я действую из личных побуждений. И вовсе не для того, чтобы вам насолить. — Ах, ну как всегда! Торжественная речь и удачно схваченные фразочки. Только вот скрывается за ними нечто другое. И разумнее будет мне об этом сказать. Белль гневно топнула ногой. — Адам, успокойся и не веди себя, как маленький ребёнок! У Люмьера есть причина, и он не обязан отчитываться перед тобой. — Не обязан? Я всё ещё его хозяин! И если я потребую объяснений, его долг выполнить мою просьбу. — С таким отношением к людям ты уже успел нажить нам врагов. — Конечно, снова виноват я! — на эмоциях Адам взмахнул руками. — Ведь это же я устраиваю драки, вру, обманываю… Если так посмотреть, все тут святые, кроме меня, да? Значит так: от меня вы милости не дождётесь. Не смотри так на меня, Люмьер! Отказываю! Ежели я сказал всем ехать в Париж, значит и ты поедешь в Париж. Точка! Но разговор на этом отнюдь не окончился. Высвободившись из объятий отца, Белль гордо подняла голову и сцепила руки в замок. — Согласно здешним правилам, в случае отказа в просьбе слуга имеет право попросить помощи у жены своего господина. Ибо после замужества госпожа вступает во владение как минимум третью хозяйского поместья, и власть её распространяется не только на недвижимую часть, но и на всяк работающего здесь, и так далее и тому подобное. Рабов мы не держим, а потому, — она приблизилась к Люмьеру, — я освобождаю тебя от обязанностей и отпускаю с миром. Оторопев от такого исхода, тот не нашёлся, что ответить. Да этого было и не нужно. Вместо него неудобную тишину вновь нарушил Адам. Гнев его сменился растерянностью, брови свелись к переносице. В тот момент к нему пришло осознание, что благодаря любопытству Белль в отношении не только книг, но и документов, власть его опасно пошатнулась. — Да вы что? Сговорились?! — воскликнул он обиженно. — Он служил моим родителям и продолжает служить мне. Такими темпами ты нам всех слуг распустишь. — Ну и что? Люмьер служит и моему отцу. Верно, papa? — Верно, — ответил Морис добродушно. — И если Люмьеру нужно моё разрешение, я охотно его отпущу. Белль кивнула и продолжила говорить: — Вот видишь. Не только за тобой остаётся решающий голос. И потом я уверена, ты не откажешь мне. — Это ещё почему? — Потому что я твоя любимая жена. И прекраснее меня нет никого на свете. В словах своей госпожи Люмьер не услышал ни капли издёвки. Она говорила властно, но в то же время спокойно, рассудительно и, самое главное, с любовью. Это был её особенный дар. Расположить к себе любого человека было для неё даже легче, чем попросить стакан воды. — Ну и ладно, — буркнул Адам небрежно. — Проваливай отсюда, Люмьер. И чтобы глаза мои тебя не видели. Окончательно приняв своё поражение, он поспешил удалиться. Но с его уходом молчание продлилось недолго. С чувством глубокого долга Люмьер выразил свою благодарность. Каждое слово давалось с трудом. Да, его отпустили. И всё-таки на сердце легче не стало. Так или иначе ему предстояло объясниться, потому что он не мог позволить себе уйти молча. — Я знаю, почему ты принял такое решение, — начала Белль тихо, — и была к нему готова. На свете есть много причин, из-за которых человеку захочется перемен. В конце концов, что такое перемена, если не второе дыхание? Люмьер тяжело вздохнул. — Не знаю, будет ли с этого толк. — Поверь, будет. Мне довелось пройти такой же путь, чтобы найти своё счастье. Может быть, тебе следует сделать тоже самое. — А если у меня не хватит сил? — В таком случае остановись и немного отдохни. Ведь жизнь не рассчитана на спешку, помнишь? Всегда можно подумать, прежде чем что-то сделать. Хотя некоторые решения, на мой взгляд, не требуют рационального подхода. — Тогда я точно преуспею. — Конечно. Главное помни: что бы ни случилось, не падай духом. Ты всегда можешь рассчитывать на нас. В Париже нам выделили небольшую резиденцию. При желании ты сможешь нас найти. И уверяю, там тебе всегда будут рады. Её улыбка, пускай и печальная, вселила в Люмьера небольшую надежду. Он поклонился ей. Теперь уже в последний раз. — Спасибо вам, госпожа. — Меня зовут Белль. Забыл? — чуть повеселев, она подала на прощание руку. — Признаюсь, сейчас я бы тебя обняла. Может быть, даже поцеловала. Но не стану пренебрегать дворцовым этикетом. Да, чуть не забыла, прими в дар скакуна, какого только пожелаешь. Это немного, но без подарка я тебя оставить не могу. На том официальная аудиенция подошла к концу. Не забывая об учтивости, Люмьер помог сесть в карету своим, теперь уже бывшим, хозяевам. Осталось лишь самое сложное — объясниться с друзьями, а затем убраться из замка восвояси. Не так уж и страшно, как могло показаться на первый взгляд. И всё же, когда Люмьер обернулся, то увидел привычную и до боли родную компанию. У соседнего экипажа, переглядываясь между собой, стояли Чип, мадам Поттс и Когсворт. Несомненно, они слышали весь разговор. Разница была в том, что каждый отреагировал на него по-своему. — Почему же ты ничего нам не сказал? — спросила мадам Поттс с тоской в глазах. — Извините меня, я… — Люмьер растерянно пожал плечами, — я до конца не был уверен в своём решении. Собственно, мне и сейчас не легче. — Значит, с нами ты не поедешь? — Нет, не поеду. Бледный, словно смерть, Когсворт закатил глаза. — Я всегда знал, что ты идиот. Но чтоб настолько? Мадам Поттс, как всегда понимающая чувства других с первого взгляда, осуждающе покачала головой. — Не нужно ссориться в такой час. Мы многое пережили вместе. Давайте оставим все обиды в прошлом. — Не знаю, как теперь смогу жить без вас. Можете переубеждать меня, сколько хотите, но чувство вины будет преследовать меня до гробовой доски. — Не нужно, дорогой. Мы всё прекрасно понимаем и желаем тебе только счастья. Да, Когсворт? Дворецкий ничего не ответил. Только ещё сильнее нахмурился и вжал голову в плечи. Недовольный взгляд исподлобья лучше всего передавал его настроение. Наученный горьким опытом, Люмьер не рискнул прокомментировать поведение друга. А потому просто продолжал стоять, понуро опустив голову, пока мадам Поттс не заключила его в крепкие объятия. — Так не хочу тебя отпускать, — начала причитать она, еле сдерживая слёзы. — За тобой ведь нужен глаз да глаз. А вдруг переночевать будет негде? А бандиты? И лето не длится вечно. Как же ты будешь один… на большой дороге? Люмьер попытался заверить её, что сможет за себя постоять, если для того найдётся повод. Но в последний момент передумал. Вместо этого обнял женщину в ответ, а когда совладал с нахлынувшими эмоциями, дружелюбно подмигнул Чипу. Тот улыбнулся и указал рукой в сторону конюшен. — Зато Люмьеру подарили скакуна. Ты возьмёшь Апельсина? — Кого? — Ну ты даёшь! — Чип хлопнул в ладоши. — Ты что, не знал имя своего коня? — Не знал. Вообще-то я думал, его зовут как-нибудь иначе. Огонёк, например. Вдруг в разговор вмешался ещё один человек. И сделал он это так неожиданно, что друзья невольно вздрогнули. — Слишком неброско. Вот Апельсин звучит куда более оригинальней, — облокотившись о заднее колесо кареты, принц Адам задумчиво наблюдал за движением облаков. — И потом его родословная берёт начало из Османии. Другого такого не сыщешь во всей Франции. Признаться, я рад, что Белль распорядилась отдать его тебе. — Почему? — спросил Люмьер осторожно. — Породистый конь стоит огромных денег, а значит он хоть немного покроет мой долг. Вот этого, — он подкинул вверх туго набитый кошель, — хватит на несколько месяцев. При скромных запросах, естественно. Сообщи ты о своём уходе чуть раньше, я бы распорядился заплатить больше. Но милый Люмьер как всегда способен удивлять и выводить меня из себя. Впрочем, я тоже виноват. — Я покидаю службу не из-за обиды и не с целью вытрясти из вас побольше золотых. — Да знаю, знаю. Но от денег не отказывайся. Они, как религия, только надёжнее. Верующий, чтобы перейти реку, начнёт молиться, а человек с деньгами просто построит мост. Понимаешь? Люмьер кивнул, поймал брошенный ему кошель здоровой рукой. Мосты он строить, конечно, не собирался. Зато кашу с маслом вполне себе мог позволить. — Береги себя и не держи на меня зла. Я был неправ. — Не держу, мой принц. — А ты, Когсворт? — Адам перевёл взгляд на дворецкого. — Ты меня простишь? Тот рассеянно переступил с ноги на ногу, вежливо откашлялся. По его лицу можно было понять, что вопрос вызвал у него дискомфорт. — Слуге непозволительно прощать или не прощать своего хозяина. Я вам служил, служу и буду служить. Этим всё сказано. Подобный ответ мог устроить не каждого. Тем более такого человека, как Адам. Будучи несобранным и в силу возраста не очень самостоятельным, он почему-то требовал от слуг диаметрально противоположного поведения. Ему не нравилось, когда перед ним отчитывались, используя расплывчатые формулировки. Не любил недосказанности и не понимал намёков. Но в этот раз он позволил себе не настаивать на продолжении беседы. — Предлагаю вот что, — продолжил Когсворт таким же мрачным тоном, когда Адам покинул их общество, — вы, мадам, и ты, Чип, поедете с хозяевами. Там и посвободнее, и сопровождающих больше. — А как же ты? — Я поеду следом. Мне надо кое-что закончить. Не сказав более ни слова, он скрылся в толпе. Работа обязывала его удостовериться в готовности остальных к долгой и утомительной поездке. Хотя Люмьер имел своё мнение на этот счёт. Как бы Когсворт не изображал из себя чёрствого и непробиваемого человека, внутри него всегда буйствовали эмоции. И чем плачевнее была ситуация, тем хуже Когсворт её переживал. Потому что делиться своими переживаниями с кем-либо не входило у него в привычку. — Ему просто нужно время, — сказал мадам Поттс. — Которого у нас практически не осталось. — Не сердись на него. Каждый расстроится, если его близкий друг надумает уйти. Дай ему всё обдумать. Уверена, вы успеете поговорить. — Надеюсь. Отмахнувшись от мыслей о друге, Люмьер снял с пояса мушкетон, полюбовался его блеском и изящным изгибом рукояти. Засмеялся, глядя на недовольное лицо кухарки, а затем торжественно протянул оружие её сыну. — Возьми, Капитан. От меня на память. — Ух-ты! — Чип принял подарок с таким видом, будто видел его впервые. — Как здорово! Спасибо. Но… разве тебе он не нужен? Люмьер покачал головой. — В отличие от некоторых с пиратами и индейцами я воевать не собираюсь. И потом стрелок из меня неважный. — И боец тоже, — подметила мадам Поттс вполголоса, рассматривая синяки на его лице и шее. — Что поделать, если я человек мира? Со мной моё обаяние, моя улыбка, а теперь ещё жеребец да кошель золота в придачу. Я не пропаду. По привычке шмыгая носом, Чип немного потоптался на месте. Как и все, он был опечален. Однако виду не подавал. Лишь перед тем, как окончательно распрощаться, шагнул к Люмьеру и крепко его обнял. — Я буду скучать. — Я тоже, Чип, — Люмьер, сам того не замечая, погладил мальчика по голове. — Я тоже.***
Каменистая неровная дорога плавно петляла средь зелёных лугов. Стоило экипажу вместе со всадниками выехать из леса, где им пришлось постоянно огибать глубокие ямы и колеи, как все до единого почувствовали облегчение. Этим путём жители замка не ездили очень давно. Благо погода располагала к комфортной поездке, а в округе не располагалось ни деревень, ни маленьких городков. Прекрасное утро. В траве звонко щебетали птицы, луговые цветы приветливо склонялись под напором лёгкого ветерка, прямо над землёй летали бабочки и стрекозы. В такое время хотелось наслаждаться жизнью, отдыхая в прохладной тени деревьев. Или прогуливаться по саду, размышляя о бытовых заботах и мелких проблемах. Но никак не покидать древний замок, который за столько лет успел стать для многих настоящим домом. С какой бы неприязнью Люмьер не вспоминал холодные стены и тёмные коридоры, ему было больно уезжать. И, словно чувствуя это, отголосок величественного каменного чудовища всё ещё гнездился в его голове. Он звал его. Звал настойчиво и протяжно. Сначала жалостливо, потом всё злее и злее. В какой-то момент Люмьер едва не позволил ему взять над собой верх. Он остановил коня, обернулся. Некая сила манила его обратно, будто дёргая за ниточки. Умоляла его не уходить, обещала безопасность и покой. Но то, что происходило за последний год, ещё не исчезло из памяти. Люмьер помнил хлопающие сами по себе ставни и двери, помнил гул и скрежет металла, помнил жуткие образы, ожившие в потаённых уголках. Ему не улыбалось жить с призраками прошлого. Некоторые воспоминания желательно похоронить навсегда. Пришпорив коня, Люмьер устремился дальше по дороге. И замок навсегда остался позади. — Мерзкое чувство, — произнёс Файф задумчиво, когда кучер остановил карету на перепутье двух дорог. — На сердце вдруг стало как-то… пусто. — Ты просто пропустил завтрак, — Анжелика, которая тоже вышла подышать свежим воздухом, не заставила себя долго тянуть с ответом. Файф ухмыльнулся, но ничего не ответил. Как всегда, флегматичный до безобразия. Люмьера это немного рассмешило. Не желая навязываться, он стоял чуть поодаль остальных и поглаживал Апельсина по носу. Последнему такие знаки внимания очень даже понравились. — А вы, месье, покидаете нас? — Oui, дружище. Эта дорога, как я понимаю, выведет меня к реке. Доберусь до неё и двину на восток. Анжелика вопросительно изогнула бровь. — Почему именно на восток? — Надо же хоть с чего-то начать. — Мы можем чем-нибудь помочь? — Не думаю. Дальше я сам по себе. А что насчёт вас? — Ну, — Файф почесал затылок и перевёл взгляд на свою спутницу, — я был бы не против поехать к морю. Говорят, там требуются люди искусства. И потом там красиво, этакий край вина и… — Любви, — закончила Анжелика, поправляя прядь волос за ухо. — В общем, мы тоже будем сами по себе. А дирижировать парижским оркестром всегда успеется. По крайней мере хоть кому-то переезд должен был пойти на пользу. Люмьер был несказанно рад за друзей. Тем более, что сам в некотором роде приложил руку к их сближению. — Тогда позвольте пожелать вам счастья и удачи. Надеюсь, у вас всё получится. — Взаимно, — Файф протянул руку, и они обменялись крепкими рукопожатиями. — Я никогда не забуду вас, месье. Спасибо вам за всё. — Пустяки. Au revoir. Прощаясь с ними, Люмьер ожидал чего угодно. Но каково же было его удивление, когда Анжелика без стеснения обняла его за шею и поцеловала в щёку. Всё случилось так быстро, что он не успел обнять её в ответ. — Найди Бабетту. И передай, как сильно я её люблю и больше нисколечко на неё не сержусь. Обещаешь? — Да. Я… я обещаю. — Не пропадай, Люмьер. Удачи тебе. Вот и настал тот момент, когда пришлось окончательно проститься с прежней жизнью. Больше не будет никаких подъёмов в спешке, посиделок на кухне, прогулок по саду, обыденных споров и размолвок. Совсем скоро это уйдёт в прошлое. А смех Чипа, шутки Мореля или долгие беседы с мадам Поттс найдут себе скромное пристанище в глубинах памяти. Ничего этого нет. — Как тебе? Всё ещё хочешь уехать? Слова дворецкого вернули Люмьера в реальность. — Какая разница, чего я хочу, Когсворт? Я принял решение и не откажусь от него. — Мы вольны выбирать, но именно выбор делает нас самих. Что же, я всё понял. Больше не буду спрашивать. — Ты обиделся? — Не слышал вопроса глупее, чем этот. Ты мой друг, Люмьер. Мой лучший друг и самый родной человек. Как думаешь, что я чувствую сейчас? Ну, угадай. Именно! Мне обидно. Обидно, что я ничего не могу сделать. До боли обидно, что ты выбрал Бабетту, а не… Оборвав себя на полуслове, Когсворт раздражённо цокнул языком. Но Люмьер и не нуждался в проповеди. Они знали друг друга слишком хорошо. Оттого и вынужденный разговор казался неправильным и как будто искусственным. — Мне жаль, Когсворт. Не вижу смысла молить тебя о прощении. Просто хочу, чтобы ты меня понял. Я обязан попытаться всё исправить, загладить свою вину перед Бабеттой. Друг кротко вздохнул. — Да всё я понимаю. Не вчера родился! Ты моложе меня, живее и стремишься взять от жизни нечто большее. Это похвально. Знаешь, я даже тебе завидую. В последнюю очередь мне бы хотелось видеть тебя таким же, как я: постаревшим, одиноким и по-своему несчастным человеком. Поэтому найди её, Люмьер. Найди Бабетту, объяснись перед ней, заведи семью. Будь счастлив и старайся не тратить время впустую. Не повторяй моих ошибок, geliebter Freund. И хотя бы иногда вспоминай обо мне. — Я тоже люблю тебя, Когсворт. И никогда не забуду. Губы дворецкого изогнулись в слабой улыбке. — Мне будет не хватать тебя, Люмьер. Твоего лёгкого характера, твоего юмора, смеха. Теперь жалею, что не попросил месье Мориса нарисовать тебя. Так я бы смог хоть иногда видеть эту нахальную и самодовольную физиономию. — К сожалению, мне нечего подарить тебе на память. — Тогда обними меня. Люмьер не стал подшучивать над сентиментальностью друга, а потому просто подался ему навстречу. Он не желал такого конца, не хотел запомнить Когсворта таким: грустным, потерянным, отчаявшимся. Но так уж было заведено в этой жизни: если тебе надо что-то получить, будь любезен что-то отдать. Не будет никакого долго и счастливо. И хорошего конца не бывает. — До свидания, Когсворт. Он вспомнил старые часы на третьем этаже замка. Их скрипучий ход и проржавевший маятник. Вспомнил, как друг с трепетом рассказывал о них, и какой ужас таился в его глазах. Неужели он и вправду боится потерять время? Потому-то он так часто смотрит на свои карманные часы? Или его страшит то, что рано или поздно ждёт каждого человека? — Прощай, Люмьер. Высвободившись из объятий, Когсворт как можно быстрее направился к карете. Помнится, как-то давно он упоминал, что не терпит долгих прощаний. Лишь перед тем, как захлопнуть дверцу, обернулся и помахал рукой. Люмьер ответил ему тем же. А когда на распутье никого не осталось, и осела дорожная пыль, он поблагодарил небеса за такого чудесного компаньона, как Апельсин из далёкой Османской империи. Ведь конь не будет осуждать человека за внезапно хлынувшие слёзы.
