Возрождение. Путь некроманта.

Кажется, я всё-таки умираю. Обидно. Двадцать восемь лет тихой, спокойной жизни, а я так ничего стоящего и не добился. Ни больших денег, как, собственно говоря, и малых; ни верных друзей или хотя бы одного, с которым можно хоть в разведку; ни счастливой семьи или просто девушки, которую хотелось бы назвать своей. Всегда был одиночкой, не любящим шум и скопления людей, и даже слегка социопатом. Хотя, чего жалеть об этом? При жизни ведь меня, в принципе, всё устраивало — как медведя его тихая и уютная берлога, в которой так сладко спать всю зиму. М-да, вот ведь странность: я, кажется, только что получил настоящие доказательства о существовании жизни после смерти, а в голову лезет всякая сопливая, как бразильский сериал, ересь. А, между тем, передо мной разворачивается несколько психоделическая для моего разума — или что там у меня сейчас вместо него — картинка. Моя облепленная электродами тушка, со слегка посиневшим, как у замёрзшего полярника, лицом, содрогается и выгибается под разрядами дефибриллятора или как там эта штука называется. Вокруг суетятся совсем не сериальные, холёные и благополучные, а очень даже обычные и уставшие от бессонной ночи врачи. То и дело слышится гомон в стиле «мы его теряем». Врождённый порок сердца, мать бы его. Обычно это не доставляло сильных неудобств, а все неприятности, с ним связанные, заключались в слегка повышенном давлении, немного красноватом, будто слегка обгоревшем на солнце, лице, да небольшой, но довольно раздражающей отдышке, появившейся около года назад. Так что, обычно, я не обращал на свою болезнь особого внимания. Жить не мешает да и ладно. Кого в наше время, полное поддельных продуктов, поддельных лекарств и, хоть и не поддельной, но всё же довольно подозрительной воды, можно назвать полностью здоровым? И вот сегодняшней ночью я проснулся от острого жжения в груди. Мне было плохо... Нет, не так: мне было хреново, мне было охрененно хреново и так хреново… Ну, вы поняли. За грудину будто плеснули чего-то обжигающе горячего и острого как разбитое стекло, к горлу подкатывала мерзкая тошнота, а перед глазами плавали красноватые, мельтешащие словно рой мелких мушек, пятна. Поняв, что так и окочуриться не долго, и — чёрт возьми — весьма напуганный такой грустной перспективой, я кое-как дотянулся до трёхногого журнального столика, цапнул телефон и набрал скорую —благо нужные цифры сразу всплыли в плохо работающей на данный момент памяти. Когда живёшь один, на окраине города, в двухкомнатной, ещё советских времён квартире, доставшейся по наследству от погибшего отца, неплохо помнить номера некоторых, вроде бы ненужных в повседневности, городских служб. С заметным трудом прохрипел в трубку ответившей недовольным и сонным голосом женщине, что меня зовут Романовым Максимом Михайловичем, двадцати восьми лет отроду, и что у меня, по видимому, что-то с сердцем и мне-таки очень плохо. Назвал свой адрес и, отбросив трубку, застонал от какой-то вязкой, давящей на плечи слабости. А затем до меня дошло, что ещё необходимо, неким мифическим образом, доковылять до входной двери и впустить гостей от медицины, которые, надеюсь, прямо сейчас, теряя тапки, мчатся мне на помощь. Осознав, что ещё пара минут, и впускать милых моему сердцу посетителей будет просто некому, я, кряхтя и задыхаясь, словно столетний дед, поднялся с дивана на непослушные ноги, тут же сцепил зубы от пронзившей левую сторону груди острой боли и, пошатываясь словно пьяница, поплёлся открывать дверь. Свалив по пути любимый кактус и хватаясь за стены и предметы мебели, я всё-же совершил этот подвиг и таки добрался до замка, дважды повернул ручку влево и тихо сполз по стене. Затем была какая-то тряска и голоса, которые, словно мощными свёрлами, ввинчивались мне прямо в мозг. А осознал я себя уже стоящим — хм, скорее висящим — напротив собственного тела. Вокруг суетились медики, пытаясь заставить моё сердце биться, а я уже знал, что у них ничего не получится, что я, собственно говоря, уже мёртв. Я не понимал, откуда пришло это знание, но с каждым мигом оно крепло, превращаясь в железобетонную уверенность. И ещё я был абсолютно убеждён, что всё происходящее не сон, не глюки, а самая настоящая реальность. Разум был кристально чист, мысли чёткие и ясные, как у Гугловского суперкомпьютера, а потому мне стало крайне интересно, что же будет дальше и что, собственно, я такое? Окружающие люди меня абсолютно не замечали — в этом я убедился, помахав руками перед носом у какой-то жирной тётки со стетоскопом. И да, у меня были руки, как, впрочем, и ноги и остальные части тела. Вот интересно, нахрена ей стетоскоп и что она им у меня слушать собралась? Мне вдруг стало легко и весело, и я решил поэкспериментировать и определиться, на что я способен в таком состоянии. Двигаться получается легко, веса тела я не чувствую. Оно и понятно — тело-то вот оно, лежит. Попробовав дёрнуть тётку за стетоскоп, убедился, что теперь я бесплотен, поскольку пальцы прошли прямо сквозь него и частично сквозь тётку, и при этом я абсолютно ничего не почувствовал, как будто толстуха была неким миражом. Шагать было несколько неудобно, вернее, как-то непривычно, так как ноги нет-нет да и проваливались по щиколотку в пол, будто в воду. Поэтому я решил попробовать полететь — призрак я, в конце концов, или не призрак? Сосредоточив своё внимание на окне, представил, как подплываю к нему по воздуху, и в тот же миг очутился возле него. Ух ты, это такая призрачная телепортация? А ну-ка ещё раз для, так сказать, закрепления опыта. Так, за окном, кажется, начинает светать. Внизу небольшой парк с клумбами, и довольно симпатичные беседки среди кустов. Вот туда и попробуем отправиться, там должно быть куда приятнее, чем в больничной палате. Да и пялиться на собственный труп — удовольствие, скажу я вам, то ещё. Сосредоточившись на одной из беседок, я вновь представил, как проделываю путь к цели, скользя по воздуху, и тут же оказался среди зелени кустов. Ха, работает! Да я просто Ночной Змей из Марвел. Решив, что пункт со скольжением по воздуху скорее всего лишний, я сосредоточил внимание на беседке, выглядывающей из-за кустов граната, на другой стороне клумбы, пожелав оказаться там. И точно — вот я уже нахожусь в ней. Развеселившись, я стал прыгать по разным точкам парка, хохоча и упиваясь собственной лёгкостью, радуясь открывшимся новым способностям. Вот уж не думал, что, умерев, можно ощутить такое. Собственно говоря, не думал о возможности вообще что-либо ощутить — а тут пьянящее чувство безграничной свободы. Попрыгав туда сюда, я... подлетел? Хм-м, действительно подлетел — вот и навыки лётчика прорезались. Подлетел кусту розы и попробовал погладить закрытый бутон. Ладонь, как и ожидалось, прошла сквозь него. Или это бутончик прошёл сквозь меня? Небо полыхнуло красным и всё вокруг окрасилось кровью. Вот и рассвет. Интересно, я сейчас, как и полагается порядочной нежити, должен буду с криком и тоскливым воем раствориться в воздухе? Хм, вроде ничего такого не чувствую. Ну и отлично, а то эта неопределённость несколько напрягает. И что это на меня нашло? Что за веселье и разноцветные фонтаны счастья? Что за эйфория? Мало того, что всё это — абсолютно не свойственные мне чувства, так ещё и повод для веселья, мягко говоря, не подходящий! Я, блин, всё-таки умер — умер, а не решил отпраздновать день рождения. И какого банана меня вообще потащило наружу, прочь из больницы? Там, понимаешь, героические медики изо всех сил пытаются завести мой мотор, а я тут разбрызгиваю во все стороны непонятно откуда привалившее счастье! Надо было хотя бы попробовать залезть в собственную тушку — вдруг бы ожил? Помирать как-то не хочется, несмотря на, так сказать, радость полёта. Нужно немедленно возвращаться, а то, что-то мне подсказывает, без моего присутствия хрен у них что получится. Но вот вернуться у меня, собственно, не вышло: красный рассветный цвет неба затопил весь парк, всё, на что падал взгляд, теперь отливало багровым. Жуткий и неестественный багрянец. Никогда такого не видел и ни о чём подобном, не слышал. Стало страшно и действительно тоскливо. Изо всех сил потянувшись обратно, к своей милой и такой родной тушке, я добился абсолютно иного. Багряные небеса раскрывались надо мной, превращаясь в гигантскую воронку, которая с огромной силой засасывала меня в неведомые и пугающие до дрожи в моих бесплотных коленях глубины. Закричав от охватившего душу ужаса, я стал сопротивляться подхватившей меня неведомой силе, представляя комнату, в которой находилось моё тело, с хлопочущими над ним врачами, и желая оказаться рядом. Но то ли я делал что-то не так, то ли просто мне не хватало сил чтобы вырваться, но полёт к страшным небесам продолжался, причём скорость его явно возрастала. Вот уже видна крыша девятиэтажной областной больницы, в которую меня и доставили, а в следующий миг я уже вижу практически весь город с высоты птичьего полёта. — А-а-а, нет, суки, отпустите, не хочу! — надрывал я глотку, пытаясь вырваться из тисков непонятной силы, тащивший меня в жуткую багровую бездну. Разум затуманила пелена дикой, просто нечеловеческой ярости; вся жизнь, как было кем-то точно угадано, проносилась перед мысленным взором. И всё чётче и чётче осознавая, что в ней не было ничего достойного, ничего прекрасного, доброго, хоть какого-нибудь момента, за который можно испытывать гордость, я погружался в пучину стыда и отчаяния за абсолютно никчёмную жизнь. И это приводило в ярость, в бешенство. Ничего: ни тепла ни холода, ни добра ни зла, ни тьмы ни света — ни-че-го! Никчёмная, жалкая душонка, трясущаяся перед неведомым всемогущим судьёй, и в тоже время пылающая злобой и на этого судью, и на себя самого, и на весь этот долбаный мир в целом. Наверное, это были первые настоящие чувства, испытанные мной. Вот только повлиять на что-либо они были уже не в состоянии. Прах и тлен это всё, что у меня было, прах и тлен это всё, что меня ждёт!