Драбблы по фандому Gargoyles

У людей множество обычаев, которые трудны для понимания. У отдельно взятого человека этих обычаев, привычек и пристрастий прибавляется с лихвой. Чего только стоит привычка запирать себя в четырех стенах. Голиафу сперва было непривычно — хотелось простора если не глубокого темного неба над головой, то хотя бы надежных высоких перекликающихся эхом каменных сводов. Но Элиза наотрез отказывалась оставлять свою квартиру, так что ему пришлось довольствоваться видом из наклонных окон на ночное небо. Или вот эта, новая… традиция. Элиза взбудоражена — у Мэтта Блустоуна готовилась свадьба. На милой девушке из приличной семьи, которая с детства мечтала выйти за симпатичного офицера полиции. Элиза, единственная, к кому мог обратиться Мэтт, с неожиданной готовностью взвалила на себя все обязанности по подготовке к свадьбе, да так, что даже ночью телефон разрывался от звонков со всевозможных портняжных мастерских, пекарен и еще тысячи мест, с которыми Элиза успевала договариваться о покупке всего на свете. Голиаф, разумеется, не приглашенный в числе других, недоумевал. Нужен фрак для жениха, платье для подружки невесты, а еще совсем маленькое, розовое и в оборочках, для девочки, которая понесет корзину с цветами. Единственная свадьба, на которой довелось побывать Голиафу, не отличалась таким размахом — даром, что это была церемония самого Дэвида Ксанатоса. Уже не раз и не два после пробуждения, когда он, пригибаясь, шагал через окно в комнату к Элизе, та спала сном ребенка, подложив под щеку вместо подушки очередной каталог. Он, досадовавший без общения с ней, уже и привык как-то, что она виновато протирает глаза перед ним буквально за секунды до того, как тело Голиафа скует камень. На сей раз все вышло несколько иначе. Не успел он нырнуть в оконный проем, как его встретил истеричный писк телефонного звонка и быстрый, странно лихорадочный голос самой Элизы: — Да, номер триста двадцать восемь. Да, белое. Фату обязательно. А можно укоротить шлейф? — не раз Элиза удивлялась тому, как незаметно может подкрадываться горгулья, несмотря на всю свою массу и рост. И она вздрогнула, когда Голиаф подобрал выпавший у нее каталог. Модель в полный рост, причудливая прическа, огромное, пышное, белое платье, которое шила, наверняка, не одна дюжина портних. Одно слово — роскошное. — Это еще одна традиция? — уточнил он, подавая каталог Элизе. — Да, без платья свадьбы не будет, — она неожиданно вздохнула, тяжело приземлившись на кровать и похлопав приглашающим жестом рядом с собой. Голиаф неслышно устроился рядом, обняв ее одной рукой и прикрыв сверху крылом. Элизе нравилось так сидеть часами. И спать, прижатой к теплому боку, ей тоже нравилось, хотя и побаивалась она порой, что может остаться в каменном коконе из крыльев до заката. — У вас, — неуверенно начал он, заставив заклевавшую носом девушку встрепенуться, — столько всяческих ухищрений нужно, чтобы просто сказать, что хочешь разделить с кем-то свою жизнь? Элиза виновато кивнула. В ее темных глазах читалось, что она и сама не против была бы примерить подвенечное платье и дать обет, смущенно краснея, у алтаря. Вот только она давно смирилась, что им с Голиафом подобного не суждено — не из-за неодобрения общества, а потому, что даже ей подобное казалось совершенно ненужным. — У нас все проще. Наши узы заключаются быстрее, но прочнее. И нас разлучает только смерть или время, — на секунду сердце Голиафа дрогнуло при мысли о том, в кого за тысячу лет превратилась Демона. — И что делаете вы? — с неожиданным любопытством спросила Элиза, все еще с трудом стиравшая границу между «мы» и «вы». — Мы танцуем. В воздухе. И поцелуй у нас тоже есть, — с улыбкой признался он, неожиданно порывисто вставая с места, обняв девушку за талию. — Нужно только обоюдное согласие и желание быть неразлучными. Во веки веков, — произнес он устаревшую уже формулировку, принятую среди горгулий. Согласие в ее глазах почти читалось. Голиафу всю эту бесконечную неделю казалось, что она пытается приготовить праздник для себя, но виновато откладывает присмотренное платье в сторону — для невесты Мэтта. У Голиафа было достаточно времени, чтобы подумать. И достаточно времени, чтобы понять — этот шаг будет самым оправданным после всего, что они вместе пережили. Она уже член его клана, огромная часть его сердца, жизни и прошлого. Настоящего и будущего. Шаг серьезный, потому что такую клятву знающий цену своему слову никогда не разрушит, но… — Идем, — ее ладонь утонула в удивительно осторожной руке Голиафа. Но если не с ней, то с кем? Если не с его ангелом, спасшим и давшим надежду в совершенно чужом и странном мире? Гораздо страннее, что эта мысль не пришла к нему в голову раньше. Высота Элизу давно уже не пугала — живя под одной крышей с Голиафом, она привыкла чувствовать… не чувствовать опоры под ногами. Как он привык жить в доме, где нет простора над головой. Манхеттен остался действительно крошечным яблоком где-то под ними, безжалостный ветер спутал иссиня-черные волосы Элизы с темными — Голиафа. Ветер взвыл свою песню, в которой для этих любящих сердец звучал свой гимн. Ветер вздыбил крылья Голиафа, закружил его, а тот подчинился, скользнул в воздушных потоках и рисуя в небе прихотливый узор. Они оказались так высоко, что Элиза не чувствовала кончиков пальцев и не ощущала привычного ёканья в сердце, когда Голиаф выполнил очередной пируэт. Она почувствовала, как сжались руки на ее талии — бережно и очень осторожно. Они оба знали, что он никогда не даст ей упасть, а она поддержит его под руку. Голиаф, связывая себя узами с женщиной из мира людей, знает, что для него эта клятва, вторая в жизни, надежнее любого обета, который ей мог бы дать человек. Элиза же просто расслабилась у него в руках. А для офицера полиции полная беззащитность в руках того, кого назвали бы монстром, на огромной высоте — это лучшее доказательство искреннего доверия. У горгулий все действительно проще и понятнее, надежнее и искреннее. Сложность только одна — ветер так и норовит сорвать поцелуй моментально пересохшими и обветрившимися губами на огромной высоте.