Забвение

Не то забвение, когда тебя забывают, а то, когда ты забываешь себя самого.

      На улице листья падали, подобно золотому дождю. Тихо и плавно, танцуя вместе с ветром и напевая его незатейливые мотивы, они опускались на землю. Затем листья снова подлетали и неслись по пыльной дороге. На ветвях деревьев копошились стайки птиц, но их чарующее пение не доносилось до слуха одинокого наблюдателя, тоскующего в тёмной комнате на втором этаже дома, огороженного высоким забором. Гилберт смотрел на осеннюю красоту через оконные решётки с завистью и немым восторгом. Он мял в руках шуршащий фантик от конфеты, закусывал губу и с грустью опускал взгляд. В спальне стояла тишина, нарушаемая лишь мирным тиканьем настенных часов. Ритмичное «тик-так» настолько приелось, что немец уже почти не различал этих звуков на фоне молчаливого спокойствия. Не хотел их слышать, не обращал внимания, чтобы лишний раз не отвлекаться от своих мыслей, которые и без того так трудно уловить. Обрывочные воспоминания, фразы и образы единым вихрем кружились в его голове. Видения, такие ясные и реалистичные, сменяли друг друга, показывая единственному зрителю то бесконечные окровавленные снега, то жаркое пламя. Байльшмидт зажмурил глаза, но вместо темноты его поджидали очередные наваждения, ещё более пугающие и мрачные. Он вскочил со стула, нечаянно его уронив, и дрожащими руками опёрся на письменный стол. Дыхание участилось, стало неровным и обрывочным, а голова словно опустела. Сердце бешено билось в груди, готовое выпрыгнуть, и в ушах эхом раздавались чужие крики вперемешку с выстрелами и громким смехом. Гилберт медленно опустился на пол, закрыв лицо ладонями. Сильная злость охватила его. Байльшмидт разозлился сам на себя за несвойственную ему пугливость, слабость перед демоном, засевшим глубоко внутри. Он поддался этому невыносимому, но такому желанному и приятному чувству, названному безумием. Снова, как и много раз до этого, Гилберт ощутил мощный прилив сил. Ярость сладостно легла на его губы и проникла в организм, просочилась в кровь и смешалась со страхом. Он хотел кричать и смеяться. Поднявшись на ноги, Байльшмидт весёлым взглядом скользнул по комнате, и острое желание охватило его. Случайно уроненный стул смотрелся жалко, ему не хватало беспорядка, погрома, пожара. Не доставало жертв, тех, над кем немец мог бы издеваться, чей кровью утолил бы свою необъяснимую жажду насилия. Тихий голос, его собственный голос, повторял из раза в раз череду путаных, непонятных слов. Гилберт не хотел себя слушать, он боялся того, в кого превратился, кем когда-то был. Озлобленный, неконтролируемый безумец всё ещё продолжал преследовать его и шептать наставления. Байльшмидт не хотел становиться марионеткой своего демона. Он отошёл к стене, прижался к ней спиной и, закрыв глаза, стал глубоко дышать. Безмолвно молился об избавлении от навязчивых мыслей и насильно убеждал себя, что это обязательно поможет. Успокоившись, немец ещё долго стоял с закрытыми глазами и наслаждался абсолютной свободой пустого разума.       Когда стрелки часов сошлись на пяти, Гилберт отпрянул от прохладной стены и подошёл к шкафу. Он достал лёгкое пальто, после чего выбежал из комнаты. Неожиданный прилив хорошего настроения заставил его поспешить. На улице стояла приятная осенняя погода, и Байльшмидт не хотел упускать возможности насладиться ею. Он спустился по лестнице на первый этаж и свернул в узкий, но длинный коридор. Однако не успел немец переобуться и надеть накидку, как сильная рука легла на его плечо и потянула назад. Гилберт пошатнулся и потерял равновесие, но заботливый русский успел поймать его. — И куда ты собрался? — строго спросил Иван. — Прогуляться, мозги освежить, — альбинос выпрямился и, обернувшись, с привычной злобой посмотрел на Брагинского. — Или что, даже этого нельзя? — Нельзя, — ответил тот. — Или пойдём вместе. — Я хотел погулять один, чтобы мне никто не мешал. — А я, значит, помешаю? — Иван грустно улыбнулся. — Да, ещё как! — дерзко бросил Гилберт. — Знаешь, мне вообще-то надоела твоя бессмысленная опека. Всё ещё считаешь меня психом? Так спешу тебя огорчить, я здоровый, адекватный человек, и мне не нужен надзиратель. — Я бы так не сказал, — русский утомлённо вздохнул и покачал головой. — Ещё вчера утром я видел, как ты сидел на полу, бил кулаком о стену и что-то нашёптывал сам себе, странно хихикая. А ночью тебя опять мучали кошмары. Ты так кричал, что мне пришлось прибежать к тебе на помощь и успокаивать, — он скрестил руки на груди. — И после этого ты утверждаешь, что здоров? — Кошмары кому угодно могут присниться, — Гилберт прорычал сквозь стиснутые зубы. — И кто угодно будет пытаться заколоть себя ножом? — Иван вопросительно вскинул бровь и многозначительно взглянул на собеседника. — Это давно было! — крикнул в своё оправдание немец. — Всего неделю назад, — ответил Брагинский с осуждением и еле уловимой печалью в голосе. — Боюсь, если я отпущу тебя на улицу одного, может случиться нечто непоправимое. Не говоря уже о том, что ты можешь просто сбежать. — Тогда, — начал Гилберт, но запнулся. — Тогда… было бы логичнее совсем закрыть эту чёртову дверь! — Она и так заперта на ключ, — русский обворожительно улыбнулся. — И я тебе об этом говорил, если не помнишь. И много-много раз повторял. А сейчас вижу, что ты несёшься с пальто в руках к запертой двери, и мне вдруг становится интересно, куда это ты так уверенно направляешься.       Байльшмидт молча стоял, прожигая русского свирепым взглядом. Слова Ивана озадачили его, но немец изо всех сил старался не показывать этого. Он действительно не помнил, когда русский говорил о том, что закрывает дверь на ключ. Также несколько первых недель пребывания в доме Брагинского и весь последний год войны Гилберт практически забыл. Будто ничего не было, и всё это время он находился в глубокой коме. И реки крови, и одурманивающая радость, которая возникала каждый раз, когда по его милости страдали и погибали люди – всего лишь части одного ужасного, затяжного сна. Но туманное, почти полностью стёртое из памяти сновидение оказалось реальностью. Гилберт осознавал это и сам пугался того, как сильно веселили его смазанные кадры из прошлого. Каждую ночь он заново переживал события минувших дней, но на утро с ним оставались только страх, восторг и сводящее с ума наслаждение, которое сопровождалось невыносимой болью в груди и затруднённым дыханием. Он никогда не рассказывал Ивану о своих снах и дурманящих ощущениях, которые они дарили. Однако не сомневался, что Брагинский и без его откровений всё понимал. — Я надеялся её сломать, — Байльшмидт нарушил воцарившееся молчание. Его лицо исказилось в наглой ухмылке, а дрожащая рука сжалась в кулак. — Меня никакие двери не остановят! — Рвёшься напролом, да-да, знаю, — русский забрал у Гилберта пальто и повесил его на крючок рядом со своей курткой.       Немец возмущённо фыркнул, но ничего не сказал. Желание сбежать из душного дома на улицу пропало так же быстро, как и появилось. Байльшмидт сам не понимал, чего сейчас на самом деле хотел. Но одно было точно: разговаривать с русским Гилберт не собирался. Нависшее между ними напряжение отталкивало немца от беседы со своим надзирателем. Таинственная пелена закрывала Ивана от чутких взоров Гилберта, и тот не мог разглядеть его в полной мере, заметить встревоженную улыбку русского и беспокойство в его аметистовых глазах. Байльшмидт не чувствовал близости со своим бывшим врагом. Даже тогда, когда они встречались на поле боя и бились друг с другом, Иван не был настолько чужим и непонятным для Гилберта. Он всегда казался роднее и ближе, чем кто-либо другой. Единственный враг, которым пруссак дорожил. Воспоминания о том трепетном чувстве, которое появлялось лишь тогда, когда Иван находился рядом, были особенно ценны для Гилберта, и он не хотел потерять их. Хранил в сердце и не рассказывал о них никому, даже самому себе старался не напоминать. Они слишком хрупки, и способны сломаться от любого воздействия на них. — Хорошо, — протянул Гилберт, потупив взгляд. — Я никуда не пойду и останусь дома. Но тогда предложи мне альтернативу прогулке, иначе я помру со скуки! — он скорчил недовольную мину и продолжил: — Чем я могу заняться, чтобы скрасить столь унылый вечерок? — Даже не знаю, — растерянно ответил Иван. — Может, книжку почитаешь? У меня дома полно книг. — Я их все уже перечитал! — Уверен, что не все, — Брагинский мягко улыбнулся. — Все, что мне было надо, — уточнил Гилберт и важно кивнул головой. — Хочу заняться чем-нибудь другим. Вот, например, — он задумался, — ну… Творить хочу. У тебя есть какой-нибудь альбом, карандаши или краски? — Посмотри на чердаке, что-то да найдёшь, — пожал плечами Иван. — Ты, что, всё на чердаке хранишь? — недоверчиво переспросил немец. — А что не так? Там целая комната свободна. Нам она сейчас не нужна, поэтому служит своего рода складом для разных полезных вещей. — Но в основном барахла, да? — Да, — честно ответил Иван. — Я так и думал, — Гилберт еле заметно улыбнулся. — Просто, знаешь, что бы я ни попросил, ты постоянно посылаешь меня или в кладовку или на чердак. Всё боюсь, что я зайду туда, а ты дверцу снаружи закроешь, и я уже никогда не выберусь на волю. — Я бы ни за что не поступил так подло. — Да, знаю, — тихо вздохнул Байльшмидт и вышел из коридора в гостиную.       Он спешно поднялся по лестнице, не оборачиваясь в нежелании случайно пересечься взглядом с хозяином дома, и снова оказался на втором этаже. Недалеко от комнаты Гилберта из стены выступали неровные, старые ступеньки, ведущие на чердак. Немец забрался по ним, осторожно, чтобы не упасть, и открыл засов деревянной дверцы. Он приподнял люк над головой и поднялся в заставленное пыльной мебелью помещение. Плавно опустив дверцу, Гилберт осмотрелся. На полу стопками лежали книги, выцветшие, ободранные обои свисали со стен, а из щели в стекле округлого окна дул свежий уличный ветер. Половицы поскрипывали под ногами, издавая до боли противные, режущие звуки. А с витиеватой паутины в углу, над самым потолком, на тоненькой нити свисал маленький паучок. — Чудесно, — радостно заключил пруссак, любуясь чердачными прелестями. — Здесь мне точно скучно не будет.       Любопытный взгляд ещё раз окинул комнату. Гилберт ступил вперёд, обернулся, внимательно осмотрел скопище литературных изданий на полу, в надежде найти хоть что-нибудь похожее на альбом или блокнот. Он наклонялся и поднимал книгу за книгой, сдувал с них пыль, пролистывал, а потом аккуратно складывал на полу. Но среди русской литературы и устаревших сложенных между страницами карт Гилберту не удалось отыскать нужных ему вещей. Тогда он принялся изучать единственную на чердаке книжную полку, на которой помимо трёх относительно тонких книг стояли, опираясь друг на друга, деревянные игрушки и запылившийся плюшевый заяц. Сочувственно покачав головой, Байльшмидт взял измученного зверя на руки и стряхнул с него пыль. После этого он сильно закашлял, вернул игрушку на прежнее место и уже махнул рукой на злосчастную полку, как вдруг его взгляд зацепился за знакомый предмет. Это была книга в тёмном кожаном переплёте с торчащей рваной лентой, служившей когда-то закладкой. Воспоминание, призрачное и ускользающее, опять вернулось к Гилберту. Он уже видел эту книгу в одном из пугающих снов и когда-то очень давно в руках своего солдата, который впоследствии оказался русским шпионом, его главным врагом. Байльшмидт не раздумывая снял с полки дневник Ганса Вагнера, протёр его обложку рукавом и медленно, с волнительным трепетом, открыл его. Самая первая запись в дневнике, написанная ровными, красивыми русскими буквами гласила: «       Сегодня я прибыл в штаб. Герр командир видел меня, он говорил со мной, кричал и ругал за то, что я отлыниваю от своих обязанностей. Гилберт был нервным и раздражительным. Он не заметил, как я похож на человека, которого он так сильно презирает. Несмотря на все недостатки моей маскировки, у него не возникло ни малейших подозрений. Возможно, я должен радоваться тому, что мой обман не был так скоро раскрыт, но необъяснимая тревога всё не даёт мне покоя. Сегодня я увидел опасную жажду и пылающий костёр ненависти в его глазах… В его прекрасных рубиновых глазах…Что-то нехорошее стоит за этим огнём, и я не могу перестать думать об этом. Как же сложно и больно волноваться за того, кто тебя ненавидит, но кого ты любишь всем сердцем. Сложно и глупо, но у меня не получается иначе».