Забвение

      Мрачный чердак, заваленный старыми вещами и наполненный чужими воспоминаниями, остался позади. Голос Ивана донёсся из гостиной, однако Байльшмидт так глубоко погрузился в свои размышления, что не слышал ничего вокруг. Беспорядочные мысли наконец выстроились в единую сеть, в центре которой хранились воспоминания о годах последней войны. Ранее память о том времени была сокрыта и, казалось, потеряна, а сейчас появилась зацепка, способная пролить свет на минувшие события. Дневник Ганса Вагнера мог не только рассказать Гилберту о забытом прошлом, но и поведать то, о чём он никогда не знал. Слова, написанные тонкой ручкой на разлинованной пожелтевшей бумаге, сохранили в себе историю, которую наблюдал Иван и участником которой он являлся. Все мысли шпиона и самые важные моменты военных дней были записаны в нетолстой книжке, и немцу не терпелось ознакомиться с её содержанием. Он вернулся в спальню, закрыл за собой дверь и, щёлкнув по выключателю, зажёг неяркий, но приятный свет. Гилберт поднял уроненный стул, сел на него и освободил место на письменном столе, отодвинув в сторону все ненужные вещи. Затем он положил раскрытую книгу перед собой и принялся её листать. Первые страницы дневника занимали переживания Брагинского, его самые сокровенные тайны и пара наблюдений, в середине не хватало страниц или они были надорваны. Возможно, из записной книжки Иван вырывал важные сведения, которые должен был передать в свою страну. Так объяснил себе это Гилберт, однако настоящей причины, по которой страниц недоставало, он не знал. После оборванных заметок шли пустые листы, а за ними – безымянные стихотворения. И все они были о любви, страданиях русского и о враге, которого он обожал.       Байльшмидт вернулся к началу дневника и стал внимательно вчитываться в записи, боясь пропустить что-либо важное. Его взгляд скользил от строки к строке, а сердце трепетно сжималось после каждого прочитанного слова. «Я часто помогаю ему с сортировкой и отправкой документов, — писал Брагинский. — Гилберт доверяет мне, как одному из самых преданных солдат. Он старается быть со мной любезным, хоть у него не всегда получается. Я ценю его попытки, но и одновременно с тем мне больно осознавать то, что Гил приветлив с Гансом, а не со мной настоящим. Несомненно, это не то, о чём я должен думать на задании. Моя любовь мешает мне, но я не могу отпустить её. Хотел бы я перестать любить и восхвалять своего врага, если бы это было возможным. Чувствую себя предателем…. Я обманываю того, кого люблю, но делаю это ради своей страны. Получается, что я лжец и для него, и для родины. Наверное, я худший человек на всём свете». —Нет, это не так, — дрожащими губами прошептал Байльшмидт. Он с волнением перелистнул страницу и продолжил читать.       События, описанные в дневнике, помогали пруссаку вновь обрести потерянную память, но при этом не будили безумца, скрытого в нём. Гилберт вспоминал о тех зверствах, которые творил, о ссорах с офицерами, о жестоких наказаниях для солдат, которые сам же и назначал. Он помнил Ганса Вагнера, человека, который постоянно находился рядом и много молчал. Сейчас немец понимал, что позволял Гансу присутствовать на закрытых собраниях и подпускал его так близко к себе не из-за доверия или особой ценности солдата, а лишь из-за того, что он был похож на Ивана, и Байльшмидта неосознанно тянуло к нему. Но тогда Гилберт не видел схожести и не верил в обман, даже когда Людвиг в открытую обвинял Вагнера в шпионаже. Пруссак не верил собственному брату и продолжал защищать полюбившегося бойца. Как оказалось, зря.       Внимание немца привлекла страница, помеченная в углу красным крестом. Строки казались неровными, скачущими, а буквы были похожи на острые зигзаги. Байльшмидт уверен, что рука Ивана дрожала, когда он записывал эти предложения. В самом конце заметки стояла жирная чёрная точка, что не могло предвещать ничего хорошего. Гилберта охватил ужас от того, что он мог здесь прочитать. Но его желание узнать правду оказалось сильнее страха, и он опустил свой взгляд на бумагу. «С каждым днём он становится всё злее. Его разум будто затуманился. Недавно мы приезжали с проверкой в концлагерь. Не знаю, что именно Гил там проверял, но точно могу сказать, что я никогда не бывал в столь ужасном месте. И, что самое печальное, появление в нём Герр командира только усугубило ситуацию. Гилберт приказал выдать заключённым музыкантам инструменты и поставить их в круг. Он сказал, что это весёлая забава, которая уже практикуется в другом концлагере. В середине круга стоял дирижёр. Солдаты его застрелили почти сразу после того, как музыканты начали исполнять так называемое «Танго смерти». Труп дирижёра унесли в сторону. После него в середину круга толкнули одного из скрипачей, за ним – другого музыканта. И так продолжалось до тех пор, пока в живых не осталось никого из круга. Люди молили о помощи, пытались сбежать. Бросали музыкальные инструменты и отказывались играть. Но сопротивления только приближали их смерть. Гилберт упивался страданиями невинных людей. Смеялся так звонко и радостно, созерцая эту «забаву», что даже его собственным солдатам становилось страшно. Не всем, конечно, были те, кто смеялся вместе с ним. Некоторые просто подыгрывали, а кого-то всерьёз это веселило. Я же не испытывал ничего, кроме отвращения и ненависти. Как так вышло, что я влюбился в этого безумца? Его душа прогнила. Это не болезнь, он сам превратил себя в монстра, и я непременно должен остановить его, пока не стало слишком поздно».       Гилберт зажмурился от колющей боли в висках. Он закрыл дневник и, облокотившись на стол, уронил голову на руки. Комната казалась шире и длиннее, чем была на самом деле, а в воздухе запахло гарью. Озноб прошёл по телу, и в голову ударили сотни ледяных игл. Тяжёлая, громкая музыка заиграла так отчётливо и близко, будто оркестр находился прямо за спиной Байльшмидта. Незримые призраки исполняли до боли знакомую, сладостную слуху симфонию. Мелодия нарастала, звучала всё громче, вихрем проносилась мимо ушей, полностью заключила немца в свои холодные объятия. Звуки выстрелов ворвались в нотный строй и ритмичным эхом отдались в голове, став неотделимой частью музыки. Гилберт закричал. Он зарылся руками в свои взъерошенные волосы и сильно их сжал. Боль приглушила невыносимое звучание симфонии, но лишь на короткое время. Несуществующий оркестр заканчивал играть музыку, затем начинал её вновь. Снова и снова. — Хватит! — кричал Байльшмидт, закрывая уши. — Я не могу больше этого слушать!       На глазах выступили слёзы. Гилберт ударил кулаком по столу и опрокинул голову назад. Потолок спальни размылся и превратился в свинцовое небо, к которому устремились клубы чёрного дыма. Встав на ноги и осмотревшись, немец увидел вокруг себя горящих людей. Они лежали на грязной земле, изуродованные, молчаливые трупы. Испуг заковал сердце в металлические кандалы. По телу пробежала мелкая дрожь, и к горлу подступила тошнота. Гилберт упал на колени и закрыл лицо руками. Он мотал головой и в страхе повторял только одну фразу: «хватит, я не вынесу этого». Становилось всё холоднее, огонь постепенно угасал, но неприятные ощущения в груди не пропадали. Они отдавались острой болью и проникали к самому сердцу.       Чужая рука мягко легла на плечо, а знакомый голос, заглушаемый звуками непрекращающейся музыки, произнёс: — Гилберт, что с тобой? Почему ты кричишь?       Русский опустился на колени рядом с Байльшмидтом и осторожно приобнял его. Слова Брагинского терялись в общем шуме, и с каждой секундой Гилберту становилось всё сложнее понять их смысл. Немец молча смотрел на русского испуганными, широко раскрытыми глазами. Он видел перед собой не Ивана, но солдата, облачённого в форму СС. По щекам шпиона стекала кровь, а его глаза казались пустыми и безжизненными. В этот раз Гилберт понимал, кто такой Вагнер на самом деле, и от осознания сего факта становилось жутко и тяжело на душе. Ганс не погиб на войне, но безразличие и жестокость немецкого командира убили любовь в сердце Ивана. И даже если когда-то русский испытывал чувства к Гилберту, сейчас он ни за что не сможет простить его.