Аромантик

Есть одна занимательная история о порноактере. Он спал с женщинами, мужчинами, стариками и подростками, его окружали тысячи партнеров. Но он так и остался одиноким. После своего выхода в отставку купил домик за лесом, стал разводить лошадей. Породистые скакуны с гладкой блестящей шерстью были его последней любовью, ведь выносить вид обнаженного человеческого тела он уже не мог. Я все время думал, может ли пресыщенность повлечь за собой такие серьезные изменения в психике. И только сейчас я понимаю, что зоофильская любовь к лошадям у этого актера – не извращение, а естественная потребность. Как желание любить, как подавленная половая жажда. В порно почти все женские оргазмы имитированы, ни для кого это не секрет. Неискренность, фальшивая радужная оболочка окутывает порноиндустрию, защищая мизогинные и самые грязные человеческие предрассудки. Тому, кто хоть раз видел изнанку этого, уже не захочется вспоминать настоящее обличие красивого секса. Будет развиваться такая паранойя, что легче выбрать себе честного четвероногого любовника. Умные лошадиные глазки с длинными ресницами уж точно не будут скрывать своих истинных чувств… Чтобы сперма выглядела густой на видео, под крайнюю плоть актера шприцом вводят крахмалистую жидкость. Не хотел бы я быть на месте актрисы, которой брызгают на грудь клейстером под жаром осветительных ламп, ругань режиссера и сопение уставшего, обколотого виагрой мужчины. Это была моя личная кинолента. Действительно, память человека, «зараженного» гипермнезией, имеет свойство быть фотографически точной, но при этом сохранять фальшивую театральность событий прошлого. Зачем мне помнить, какого цвета были мои ботинки в день побега из поместья, когда я пытаюсь забыть собственное имя? Я не могу назваться счастливым человеком. Я даже не претендую на звание хорошего парня. И неудивительно, что меня мучают ночные кошмары, уродливо-точные кадры моей памяти. Но я счастлив помнить те теплые дни, проведенные с Ником в библиотеке. Запах дорогих, украденных у отца сигарет, отзвуки болтовни служанок и сладкая-сладкая боль в ссадинах. Я избегал чтения ненужных книг, у меня были мигрени, если я слишком долго читал. Но картины великих мастеров были моей страстью. Даже Ник, ничего не смыслящий в искусстве, подсаживался рядом и беззвучно водил пальцами по мелованным страницам дорогих изданий. Особенный, интимный момент тишины между нами затянулся на долгие годы… Человеческий мозг – величайшая загадка. Он – мерило права на жизнь и чувства. Как только в эмбрионе появляются зачатки отделов мозга, он уже перестает быть эмбрионом, он превращается в плод. Сознание и бытие, бытие и сознание… Возможно, это не так важно, когда ты еще не рожден, но именно в это время решаются самые главные проблемы. Отсюда старая, как мир, шутка про то, что гаметы – это тоже люди. Религиозное восприятие сильно усложнило этот вопрос. Если душа появляется в момент зачатия, то почему эмбрион недееспособен и не отвечает перед судом божьим? Пока человек беспол и бессознателен, он становится индивидом. Личность в нем зарождается с его первого осознанного слова, со слабых попыток понять этот неимоверно сложный мир. Личность… как непривычно для меня произносить «душа». Все эти вопросы некстати лезли мне в голову, когда я сидел с Николасом за огромной книгой-путеводителем по эпохе Ренессанса. Прекрасно понимая, что Ник не читал по губам и думал о чем-то своем, я все же говорил обо всем, что знаю. Сикстинская капелла. Воплощение человеческого величия в живописи. В воздухе под сводами капеллы наверняка витает та ревность мастера, его гнев на неразумных непонимающих заказчиков, его боль от случайной травмы и страшный скрип лесов. Само средоточие страданий и восторга. Несмотря на то, что Буонарроти недолюбливал живопись, он взялся за роспись сводов в Сикстинской капелле. Назло тогдашнему папе, назло его любимчику Рафаэлю. Он страдал из ревности. Он сам желал этих мук и в своем стремлении к совершенству не знал меры. Сначала Микеланджело нелегально изучал трупы преступников, а позже стал сдирать с себя куски кожи, ведь невозможно изобразить то, строение чего понимаешь не до конца. Именно тогда появилась его великая задумка – теория о божественном происхождении разума. Если смотреть на «Сотворение Адама», то хорошо заметно, как одежды Бога копируют форму человеческого мозга, а тела херувимов – кору и важнейшие отделы. Касанием пальцев Бог передал Адаму право на свободу от инстинктов, право на чистый разум. В другой библейской сцене с искушением уже другой Адам. Его черты огрубели и перестали быть настолько трогательными и одухотворенными. И Змей протягивает ему и Еве яблоки, крепко обвиваясь спиралью вокруг райского древа. Конечно, Микеланджело понятия не имел о хромосомах. Но почему-то мне на ум приходили именно они. Выбирая жизнь на земле и отречение от Бога-отца, наши библейские прародители выбирали абсолютную свободу. Они пытались доказать, что уже не дети и имеют право знать все, что заложено в них творцом. Я говорил, а Ник дремал у меня на плече. Холодные страницы нагревались от его рук, даже покрывались вспухшими мокрыми пятнышками, когда его знобило от ломки. Я мог осторожно прикасаться к его ладони, чтобы не разбудить, и вытаскивать страницы из-под его теплых рук. Нам обоим было неудобно, но только так мы могли чувствовать себя защищенными. Оба отвергнутые, незаконнорожденные, озлобленные… В один из таких тихих дней, Ник взял и поцеловал меня. Я даже не мог понять, что тогда двигало им. В бреду он был или это робкое касание губ для него означало наше единство, не знаю. Но Николас смутился своего поступка, сразу же отвернувшись. Я мог только рассмеяться и дать этому идиоту беззлобную оплеуху. И все же, это не случайно. Книга была раскрыта на той странице, где Бог и Адам коснулись пальцами. Так же невинно и трогательно, как и мы… Я спросил его, кто создал нашу землю, если он стал сумеречным в этой жизни. Николас удивленно посмотрел на меня и открыл рот, чтобы сказать, но я приказал говорить жестами. – Я не знаю. – Даже не попытаешься придумать или соврать? – Я не знаю. Я не знаю, как тут наврать. – И правда… Если научное знание может достичь истины, то она необходима именно тут, в этом вопросе. Ну, хоть скажи, ты веришь в Бога? – Да. Для меня этого было достаточно, чтобы принять божественное происхождение разума. Но я до сих пор не верю в теорию панспермии. Хотя, если бог и решил сделать нас из своего семени, то наверняка он загнал себе под крайнюю плоть крахмалистую субстанцию, чтобы этот мир был радостно-фальшивым торжеством его больного воображения.