Мы (не) вещи

      Вспоминая себя в том возрасте, когда мы с Сергеем понемногу начинали понимать, что мы совсем не такие, как другие дети – даже не те, которые там, за оградой, – я могу думать лишь о том, что мы догадывались о своем будущем. Вполне вероятно, что в Хальмере кто-то еще задумывался о том же, о чем и мы, но никаких попыток что-то изменить не предпринимал. И, говоря честно, я бы наверняка был одним из них, если бы не Сергей.       В том возрасте я знал лишь то, что нам очень повезло расти именно в Хальмере, а не в каком-нибудь Двадцать третьем. Отчасти знал я об этом благодаря опекунам, повторявшим это на каждом утреннем собрании. Утренние собрания всегда занимали минут десять-пятнадцать и начинались в восемь ноль-ноль, прямо по секундам. Чаще всего собрания открывал опекун Владимир, в то время внушавший нам какой-то подсознательный страх – уж не знаю почему, но, вероятно, из-за того, что ночные обходы всегда совершал именно он. Тощий, как смерть, он вещал нам с небольшой деревянной сцены о плане на день – каждый раз практически одинаковом, отличавшимся разве что по пятницам, когда у нас проходили регулярные медосмотры. И обязательно добавлял в конце речи о том, какую важную роль мы играем в судьбе России, и как нам всем повезло. На одном из таких собраний я впервые и повстречал Сергея – кажется, нам тогда было лет по восемь, а может чуть больше. Вернее, встречал я его и раньше, в конце концов, Хальмер был совсем небольшим, если сравнивать с другими интернатами. Но по-настоящему обратил внимание только тогда.       – Чушь, – заявил тогда Сергей. – Он несет полную чушь.       Я не совсем понимал, что именно он называл чушью: нашу будущую якобы важную роль, о которой нам тогда говорили очень и очень поверхностно, или то, что жизнь в стенах Хальмера всерьез называли везением. Но на всякий случай кивнул. Возможно, я слишком пристально рассматривал его в тот момент, потому он меня и заметил.       – Ты веришь в то, что он говорит? – уже тогда у Сергея волосы доставали до плеч. В то время к нам еще не приезжали парикмахеры, потому стригли нас опекуны: мальчиков чаще всего практически налысо, а девочкам оставляли длину разве что для короткого хвостика. Не помню уже, чем именно они это аргументировали в то время. Длина волос Сергея меня в тот момент достаточно удивила, но спросить его о них я не решился. Позднее, может, через пару недель, а может и через пару месяцев, он похвастался мне, что его волосы не стригут, потому что считают достаточно умным. Такой ответ не казался мне убедительным ни в том возрасте, ни сейчас. Наверное, волосы Сергея не трогали, потому что он был единственным, кто попросил не стричь их. – Я вот не верю. Если все так, как он говорит, почему мы до сих пор едим эту гадость?       Уж не знаю, как было там, где росли вы, но у нас в Хальмере вопрос правильного питания стоял почти так же остро, как и табу на курение. Рацион был чаще всего однообразным: каша (преимущественно овсяная, однако иногда нам привозили кукурузную и гречневую) на завтрак, суп (чаще всего с грибами – сказывалась близость леса) и пюре с овощами (и иногда фрикадельками) на обед, яблоко или любой другой фрукт на полдник и, конечно же, рыба или филе с макаронами на ужин. Не помню, в каком возрасте меня впервые начало тошнить от того, что мы ели. Говоря честно, наша еда не была такой уж невкусной, но мой организм бунтовал и требовал, наконец, чего-то жирного и вредного. До двенадцати лет нам толком ничего не говорили насчет сигарет, алкоголя и наркотиков, но зато регулярно проводили беседы о пользе правильного питания, показывая картинки с людьми, давящимися гамбургерами и чипсами, говоря о том, что ожирение крайне вредно для организма, особенно нашего. Невольное отвращение возникало у каждого, кто присутствовал на таких беседах, но я знал, что тайно, в душе, каждый воспитанник хотел бы хоть раз попробовать что-то из перечисленных запрещенных продуктов.       Я уже не помню точно, о чем именно спросил Сергея в тот момент: возможно, я поинтересовался, какую пищу хочет принимать он вместо той, которой кормили нас, а возможно, просто согласился с ним. В любом случае, наше общение началось именно в тот день. И именно тот день стоило бы назвать точкой отсчета, если бы не тот другой, но о нем позже.       Тогда Сергей говорил со мной обо всем. Я никогда не видел его в кругу других воспитанников до этого дня, не видел и после. Мы сошлись довольно просто: ему нравилось говорить, а мне нравилось его слушать. Быть может, все детство Сергей искал такого слушателя, как я, а я, получается, искал того, с кем мне особо не придется тратить силы на разговор. Тогда он рассказывал мне о том, что наше правильное питание, вообще-то, не такое уж и правильное, если верить книгам, которые он брал из нашей библиотеки, о том, что его достали еженедельные медосмотры, и о том, что я, вероятно, не такой дурак, как все остальные, если готов его слушать. Я старался принимать участие в разговоре, старался спрашивать его то о том, то о другом, и наверняка со стороны выглядел, как обыкновенный подлиза, который хотел сблизиться со старшими воспитанниками, чтобы казаться круче рядом с ними. Наверное, так я выглядел и в глазах Сергея.       Тем не менее, пожалуй, именно в тот день началась наша дружба.       О том, что Сергей отличался от других воспитанников, можно было догадаться не только по длине его волос. Не думаю, что там, где выросли вы, дети были менее жестокими. Издевки над Сергеем длились достаточно долгое время, постепенно сходя на нет к средним классам. Да, точно помню, уже в шестом классе о задирах почти ничего не было слышно. Задирали, разумеется, не только Сергея. Не раз я слышал насмешки и в свой адрес, но они были безобидными. С Сергеем же порой все заходило слишком далеко: сначала были сравнительно безобидные подколы насчет длины волос, сравнения с девчонкой и портфель, забрасываемый в женский туалет, а после началось воровство личных вещей и избиения под лестницей, служившей в те времена одним из самых тихих мест в здании (что, пожалуй, странно, ведь лестница вела к этажу опекунов, но, видимо, тогда нас это мало тревожило). Иногда все заходило слишком далеко: однажды Руслан З. хотел смыть зубную щетку Сергея в унитаз, но та застряла в сливе и целый день торчала там, пока один из опекунов не обратил на это внимание. Сколько помню Сергея, все издевки он выносил стойко. Или, возможно, я просто не видел или не помню другой реакции. Возможно, моя память слишком хочет запечатлеть Сергея именно таким: стойким, крепким и способным перенести все ужасы, творившиеся в нашей жизни.       Теперь же, оглядываясь назад, я могу даже позволить себе предположить, что во многом насмешки прекратились из-за меня. Нас всегда учили, что все конфликты можно решить мирным путем. Уже не помню, в какой момент я понял, что эти нравоучения полная чушь (ловлю себя на мысли, что само слово чушь в моем лексиконе появилось благодаря Сергею (как и лексикон), и что любой конфликт проще всего решить кулаком по носу. Как часто из-за одних только драк мне устраивали выговор опекуны, уже и вспомнить сложно. В любом случае, за Сергея я дрался охотно и с энтузиазмом, и чем старше становился, тем сильнее бил. Я все вспоминал, сколько лет до дня знакомства Сергей все это терпел, и надеялся огородить его от всего и сразу. Наверное, благодаря моей драчливости и спокойствию Сергея издевки постепенно прекратились. Наверное, это была еще одна из причин, почему мы с ним сблизились. Как я уже говорил, я никогда не был особо болтливым человеком, а потому компания из одного Сергея меня очень даже устраивала.       Помнится, на одной из Распродаж я впервые хорошо потратился: футболка с названием группы, о которой я в то время слышать не слышал, свитер и кассета с фильмом. Распродажи мы ждали с особым рвением из-за того, что на них можно было купить вещи, привезенные из города. Покидать стены Хальмера нам было не только строжайше запрещено, но и, говоря откровенно, не представлялось возможным. За высоким забором ждал лес, про который нам в детстве воспитанники и опекуны рассказывали страшилки, а как из него добраться до города, никто не знал. Можно было, конечно, следовать дороге, по которой к нам приезжали редкие машины, но не было гарантий, что рано или поздно мы не наткнемся на развилку и не заблудимся. Признаться, были одно время у нас с Сергеем мысли зацепиться за днище одной из машин и так уехать из Хальмера навсегда. Но довольно быстро мы поняли, что это гиблая затея.       Распродажи были хороши не только тем, что на них привозили вещи из города, но еще и тем, что на какое-то мгновение нам позволялось почувствовать себя людьми. Конечно, у нас проводились Ярмарки, на которые все обязаны были приносить поделки: начиная от рисунков и оригами и заканчивая кривенькими стихами и игрушками из старых носков. На них, к слову, мы и зарабатывали некоторое подобие денег: чем лучше твоя поделка, тем больше у тебя шансов хорошо заработать. Но Ярмарки, само собой, и рядом не стояли с Распродажами. Хотя, говоря откровенно, по своей сути вещи с Распродаж не сильно от них отличались: привозился в основном всякий ненужный хлам, выкупленный, видимо, где-то на рынке почти задаром. Но для тебя, живущего в Хальмере, никогда не видевшего ни рынка, ни города, эти дурацкие ножницы с белыми кольцами, набор пуговиц и старая потертая футболка казались чем-то необыкновенным и важным. Каждый из нас имел личную коллекцию таких вещей и, осмелюсь предположить, гордился ею. Моя была не очень большой. Я больше предпочитал копить, поскольку самые приличные вещи всегда стоили дороже. Не знаю, смог ли бы я купить хотя бы кассету за те же деньги в реальном мире, но, вероятнее всего, нет.       Тот день запомнился мне еще и потому, что я впервые сделал кому-то подарок. У нас в Хальмере в принципе не было принято кому-то дарить подарки. Никаких праздников у нас не было, хотя об их существовании мы знали. Вернее, праздники были, но даже Новый год для нас был тем же, чем для обычных людей являлся какой-нибудь международный день котов. Бросали друг другу короткие поздравления, и на этом все заканчивалось. Свои Дни рождения мы отмечали тем, что нам клали двойную порцию овощей на обед и, может быть, позволяли взять конфету на полдник. Но подарки друг другу – огромная редкость.       Я подарил Сергею свитер. Обычный такой, даже без какого-то узора и вышивки, темно-синего цвета и с потертостями на локтях. Простой свитер, который я подарил – и купил – ему. Сергей едва ли вообще интересовался Распродажами, и его коллекция была даже меньше моей. Говорил, что все это тоже такая чушь. Когда я протянул ему свитер, то увидел в его глазах долю скептицизма. Он окинул вещь взглядом, повертел в руках и надел. Он продолжал хмуриться, но теперь я видел в его глазах благодарность. Уверен, ему было как минимум приятно.       К моменту выпуска свитер стал ему мал. Я думал, его, как и все вещи из коллекций, которые становились нам не нужны или малы, он оставит в Хальмере. Но, вопреки всему, он забрал его с собой. Порой укрывался им или подкладывал себе под щеку, когда казалось, что подушка слишком жесткая.       Отчего-то хорошо помню еще тот момент, когда мы с ребятами начали меняться кроватями. Вплоть до середины средних классов мы были разделены на две большие спальни – для мальчиков и для девочек соответственно. Штук двадцать кроватей, выстроенных в ряд, все с одинаковым белым постельным бельем. Переговариваться было не слишком удобно, особенно тогда, когда воспитанники из одной и той же компании были разбросаны вдоль стены. Мы менялись кроватями и раньше, но тихо и боязливо: опекуны на ночных обходах строго следили за тем, чтобы мы спали в это время (как сейчас помню этот громкий голос Владимира: «Восьмичасовой сон необходим вам, недосып очень пагубно влияет на растущий организм!»). Но со временем мы осмелели и перемещались свободнее, обменивались кроватями (иногда не за просто так: в конце концов, Ярмарки были не таким уж частым событием), чтобы быть ближе к своим компаниям.       Я, конечно, особо об этом не беспокоился. Постоянно натыкался внутренне на то, что могу показаться Сергею навязчивым. Я не уверен, что знал в то время, что именно значит «быть навязчивым», но, думаю, мои ощущения были к этому близки. Иногда я даже подумывал просто взять и перестать общаться с ним, считая, что тот, наверное, и не заметит. Но всю жизнь моей проблемой была какая-то собачья преданность, развивающаяся стремительно, как некая болезнь, о которой нам периодически рассказывали опекуны на собраниях. Чего скрывать, несмотря на свои внутренние сомнения к Сергею я привязался быстро. Потому, когда я узнал, что он выменял что-то там из своей коллекции (если мне не изменяет память, это была банка, набитая доверху пуговицами всех возможных цветов и размеров), чтобы занять кровать Антона Ю., сдержать радости я не мог. В том возрасте я еще не так хорошо умел контролировать свои эмоции. Позднее, вспоминая те дни на чердаке в коттеджах, Сергей говорил о том, что я был похож на щенка, и это его очень смешило. «Смешной ты, Олеж», – говорил мне он, лежа головой на моих коленях. И я понимал, что щенком я был и остаюсь всю жизнь: что в Хальмере, что сейчас. Совсем чуть-чуть не хватило для того, чтобы вырасти в нормального волка.       Я начал говорить чаще по ночам. К тому толкала сама атмосфера: окна были достаточно высоко, за ними шумел лес, а в комнате стоял едва слышный шепот. Ночью никто никогда не повышал голоса даже в детстве. В книгах мы натыкались на то, что многие дети по ночам могли драться подушками и галдеть, но отчего-то все мы предпочитали лежать в спокойствии. Говорить с Сергеем было значительно легче, когда он лежал всего в метре от меня. Или даже меньше. Конечно же, ночные разговоры стали душевнее после того, как нас перевели после седьмого класса в комнаты, рассчитанные на двух-трех человек: в старых спальнях всегда был риск того, что кто-то тебя подслушает. Но нас это вполне устраивало, ведь секретничать, говоря откровенно, было особо и не о чем. Все мы были как на ладони. Иногда у нас даже возникали теории о том, что опекуны могут читать мысли, но они так и оставались теориями.       Я помню, как одной такой ночью Сергей признался мне в том, что больше всего хотел бы уехать куда-нибудь в Италию. Он говорил о том, что хотел бы в первую очередь прокатиться по каналам Венеции. «Их ни с чем нельзя сравнить, Олеж, – говорил он мне. – Длинная-длинная река прямо посреди улицы, длинная лодка, и тебя везет какой-то человек, а ты ни о чем не думаешь: ни об опекунах, ни о будущем, ни о дурацких овощах с пюре». Он лежал на спине, описывая мне улицы так детально, словно сам их видел, словно сам ходил по ним. Я не видел его, но сейчас я почти уверен, что уже тогда у него горели глаза. Он говорил о лестнице из множества ступеней – не такой, как у старших в крыле, куда длиннее, – говорил о театре, огромном и красивом, как из сказки, говорил о Колизее, выглядящим так, словно в нем застыло Время, говорил о мостах и говорил о причале с множеством парусников. И вдруг замолчал, перевернулся на бок, подвинулся на самый край кровати, свесил руку вниз и достал свою коробку. Помню, я вытянул шею, надеясь увидеть, что есть в его коллекции, но так ничего толком и не разглядел. Он вытащил несколько открыток и протянул их мне. «Только аккуратнее». Красивые это были открытки. Мне потребовалось время, чтобы разглядеть в полумраке каждую из них (позже, конечно, я рассматривал их и при свете) и понять, что они нарисованы акварелью. Я провел пальцами по бумаге, плотной и слегка шершавой.       – Это ручная работа, – он старался говорить так, словно это было само собой разумеющееся, хотя любому было ясно, что Сергей очень гордился своей коллекцией. Сколько помню, открытки, которые нам привозили на Распродажи, были самыми дешевыми, с какими-нибудь карикатурными животными с мотивирующими надписями – вот стоит пухлый енот в комбинезоне и поднимает лапу вверх: «У тебя все получится!» – или иконы. Ни те, ни другие особым спросом не пользовались. А такие открытки, как у Сергея, на Ярмарке выловить тоже не удалось бы: больно живыми были рисунки. Такое нельзя было подглядеть в учебниках, такое можно было только увидеть своими глазами и попытаться передать на бумаге. Я рассматривал их и думал о том, что прежде я не видел ничего красивее.       Конечно, вполне вероятно, что мои воспоминания несколько искажены временем и приукрашены, но могу же я хоть раз себе это позволить?       Я пообещал ему, что мы обязательно съездим в Италию. Вот прям как выпуск, так мы сразу и полетим. Сергей поддержал мою инициативу, забирая свои открытки и убирая их обратно в коробку, а ту – сразу под кровать. Я сказал ему, что сразу после выпуска продам всю свою коллекцию и обменяю накопления у опекунов на настоящие деньги, – тогда точно хватит. Сказал, что в Италию мы успеем слетать даже не один раз. А Сергей снова лежал на спине и кивал, то и дело добавляя, что мы пойдем туда-то и туда-то и обязательно увидим то-то и то-то.       Мы говорили об этом и в глубине души понимали, что у нас нет ни малейших шансов на Италию.       Я помню, что в тот день лило как из ведра. В тех краях дождь был не частым явлением, но всегда мощным. Было жарко – я помню, что на мне была растянутая майка с каким-то рисунком и шорты, – и дождь казался настоящим спасением. Нас собрали на веранде, и одна из опекунш, Анна, сидя в кресле-качалке, решила воспользоваться случаем и поговорить с нами обо всем. Стройная, с густыми каштановыми волосами, собранными в пучок на голове, она выглядела едва старше воспитанников из одиннадцатого. Она рассказывала нам о том, что опекуны обсуждают возможность привозить нам и другие продукты, позволяя есть сладкое чаще, говорила даже, что с недели на неделю должны привезти мороженое. Говорила о том, что нам уже давно пора выкинуть старые настольные игры и купить новые. Рассказывала о том, что там, за стенами Хальмера, примерно в двух сотнях километрах отсюда, есть ее родной дом, где она живет с собакой Маршаллом – старым биглем, которого когда-то ее отец возил с собой на охоту – и подругой Ольгой, которая сейчас заканчивает четвертый курс педагогического – тоже хочет стать опекуном. Одна из воспитанниц, вроде бы Лена Ф., поинтересовалась, привезет ли в Хальмер Ольга с собой Маршалла. Животных у нас никогда не водилось, хоть иногда и мог послышаться волчий вой где-то в лесу (вполне возможно, что это был всего лишь ветер, однако мы предпочитали пускать шепот по комнате о том, что это души сбежавших воспитанников, которых так никто и не пустил обратно на территорию, оставляя там, в лесу, в качестве наказания). Потому сама перспектива того, что в скором времени у нас может оказаться пес, пусть и старый, всех очень приободрила, и целую минуту на веранде раздавались возбужденные радостные голоса. Я краем глаза смотрел на Анну и видел, как на несколько секунд она помрачнела.       – Нет, – сказала она. – Маршалл с Олей не приедет. Нам его сюда нельзя, – подумав секунду, она добавила. – Убежит.       – А как же он один там, в городе? – пискнула, кажется, Марина Т., отчего Анна засмеялась (понарошку, – прокомментировал мне шепотом на ухо Сергей) и покачала головой.       – А Маршалл поедет в другое место, за город.       Я помню, что на какую-то секунду в ее глазах промелькнуло что-то вроде грусти. А возможно, это мне кажется только сейчас. Возможно, сейчас я просто себе что-то напридумывал, что-то наложил поверх старых воспоминаний, обновляя через нынешнее восприятие. Но, думаю, в тот день я впервые начал задумываться о том, что для каждого из нас означало само понятие «завершения».       – Пристрелят ведь пса, Олеж, – сказал мне в тот день Сергей, когда дождь закончился, и вся наша группа отправилась на прогулку снова. – Усыпят, точно говорю. Кому ей этого Маршалла оставлять, подумай. Видел, как она смотрела?       Я все пытался представить себя на месте того пса: ты столько всего пережил с этими людьми, столько уток переловил на охоте (отчего-то я не сомневался, что пес Анны гонялся именно за ними), охранял дом в то время, как твои опекуны были заняты делами, а они так просто возьмут и пристрелят тебя. Потому что нельзя. Я все пытался представить, что чувствовал бы пес в тот момент, когда на него направили бы ружье, но ничего не ощущал. В том возрасте я еще верил в то, что эмоции и чувства животных такие же, как и у людей.       В какой-то момент я представил, как этого пса хоронят под деревом. Как Анна, одетая в спортивный костюм, ставит ногу на лопату и начинает копать рыхлую землю, пока ее подруга Ольга, сидя недалеко на корточках, гладит мертвого пса по боку. Как этого пса погружают в землю и засыпают, а после, вытащив нож, вырезают им на стволе дерева имя Маршалл и добавляют дату рождения и смерти. И почувствовал, как по спине бегут мурашки.       Видимо, мое состояние передалось и Сергею, потому что через секунду я обнаружил, что его пальцы сжали мои. Я посмотрел на него – его мелко трясло, как если бы он промок до нитки. Он поднял взгляд – и я понял, что точно. Точно передалось. Он тоже думал о том, что этот пес будет мертв в тот день, когда Ольга переступит порог Хальмера.       – Как думаешь, много таких Маршаллов было брошено ради нас? – спросил он вполголоса, отвернув голову обратно. Я посмотрел в сторону Анны, уже игравшей в мяч на мокрой траве с остальными воспитанниками, и пожал плечами, касаясь его пальцев в ответ своими – чтобы поддержать.       – Точнее, сколько таких Маршаллов еще будет брошено.       Сергей сжимал мои пальцы еще несколько минут, пока Анна, бросив взгляд на часы на своем запястье, не объявила о том, что наступает время полдника, и всем пора возвращаться в корпус.       Впервые кассету я посмотрел в шестнадцать лет. Спустя год после той Распродажи, если память не подводит. Все не было повода и не было возможности. На весь корпус было всего два видеомагнитофона: один располагался в общей гостиной, а второй – в 7 кабинете, где у нас проводили уроки биологии, а также лекции о пользе правильного питания и вреде курения.       О курении, алкоголе и наркотиках с нами начали говорить чуть позже, чем о сексе. О нем впервые с нами заговорила все та же опекунша Анна. В четырнадцать лет мы все уже знали, что между мужчиной и женщиной может быть не только дружба, а навязчивая идея некоторых заглянуть девочке под юбку уже давно являлась не шалостью, а настоящим любопытством и чем-то еще, прущим прямо изнутри. Потому, услышав главную тему урока, а после еще и увидев, что на доску направлен проектор, показывающий схематичные изображения обнаженных мужчины и женщины, весь наш класс разом оживился. Анна не рассказывала нам о пестиках и тычинках, не говорила о том, что «писи мальчиков и писи девочек различаются», и уж тем более не надевала презерватив на банан (каждый раз вспоминая истории об этом от ребят, выросших в других домах, мне становится одновременно смешно и мерзко).       Анна говорила прямо, отчетливым и несколько отстраненным голосом, периодически указывая на изображения, растянувшиеся на всю доску. Мол, у парней есть член, у девушек есть вагина. И когда они оба испытывают друг к другу влечение, необязательно только романтическое, они занимаются сексом. Так и так, детишки, но, когда вы вырастете, трахаться будете все, главное резинку не забывайте. Эти слова очень развеселили весь класс, и мгновенно поднялся гул, который, наверное, слышно было на всем этаже. Некоторые особо одаренные уже планировали, когда именно они сделают это и какого размера будет грудь у той, кто им с этим поможет. Я смотрел на все такой же отстраненный вид Анны, пытаясь понять, что еще она хотела нам сказать до того, как ее прервал гул голосов, когда под партой мое колено толкнул своим Сергей. Я отвлекся от опекунши и посмотрел на него, сидящего с нарочито безучастным лицом, и поднял подбородок, тут же опуская, спрашивая его одним кивком. Сергей повел в сторону бровью, тихо выдохнул и подвинулся ближе, прижавшись к моему уху губами. В тот момент меня как током прошибло. Я не с первого раза расслышал, о чем говорил Сергей, потому что чувствовал, как по спине бегут мурашки. Я лишь помню, как вцепился пальцами в собственные колени и замер, уставившись в одну точку, пока Сергей не похлопал меня по щеке, приводя в чувства.       – Совсем дурак, что ли, – пробормотал он себе недовольно под нос, повторяя то, что я пропустил мимо ушей. – Говорю, эти придурки галдят так, как будто никогда о сексе и не знали.       Я посмотрел на него, потирая свою шею, и заметил тогда еще незнакомый мне огонек в его глазах. Будь мы несколько постарше, я бы решил, что он со мной заигрывает. Так, как заигрывал Сергей, не умел никто. Или я попросту больше не обращал ни на кого внимание. Первое время всех нас тема секса и отношений будоражила и была чем-то вроде похабной шутки. Но со временем, чем старше мы становились, тем естественнее, спокойнее относились к этому. На стремительно образовывающиеся парочки обращали все меньше внимания, принимая как нечто обыденное. И с каждым днем мне все яснее становилось, когда Сергей начинал флиртовать. В его синих глазах вспыхивал какой-то огонек, он то и дело закусывал губу и улыбался. В старших же классах, в спальне, рассчитанной на трех человек, в которой жили мы с Сергеем и еще одним парнем, Артемом Б., Сергей позволял себе забираться ко мне ночью на кровать. Он делал так и раньше, когда мы были помладше, забирался под одеяло и жался, жалуясь на гром, мешающий сну, и сквозняк от окна, расположенного ровно над ним. Но тогда, когда мы стали старше, он делал это для того, чтобы просто пообниматься. Или это тоже было частью его заигрываний – я не мог сказать точно. Главным было то, что наш Артем спал как убитый – или делал вид, – и Сергей мог спокойно творить все, что ему приходило в голову. Впрочем, думается мне, он бы вел себя точно так же даже в тех случаях, если бы сосед страдал бессонницей. Нервничал по поводу этого один я.       Так уж вышло, что Хальмере отношение к гомосексуалам было, мягко говоря, не самым хорошим. Если в коттеджах всем было, в общем-то, наплевать, кто и кого там трахает, то в Хальмере, в котором было в общей сложности человек двести пятьдесят (плюс-минус десяток), одно время любой слушок о чьих-то отношениях расползался мгновенно. То, что ни я, ни Сергей не бегали за девчонками, особо никому в глаза не бросалось. Зато в глаза бросалось поведение Сергея, легкомысленное и совершенно свободное. Говоря честно, в какой-то степени я завидовал ему. Будь моя воля, я бы сам при любом удобном случае позволял ему забраться на колени или начинал флиртовать при всех на веранде. Но я был собой, и мой первоочередный инстинкт был принимать удар, направляемый на Сергея, отпустившего очередную шутку про зад какого-нибудь Игоря Г., на себя. Драться я любил и дрался много, особенно в старших классах до самого выпускного.       Однако если за нас с Сергеем мог вступиться я, то остальные редкие парочки были преимущественно беззащитны. Скверно ли это? Да не то слово. И никакие лекции Анны о том, что люди бисексуальны от природы, не спасали. Был слух, что после одной такой лекции у нее начались проблемы, но я совсем не хотел разбираться и наживать их себе тоже. Я понимал, как трусливо это было, понимаю и сейчас. Но что я мог сделать еще?       Так, я отвлекся.       Если с сексом все разобрались довольно быстро и спокойно, то с курением и алкоголем была настоящая истерия. Чуть ли не ежедневные презентации с детальным показом того, во что превращаются органы курильщиков, как виднеются кости, словно у трупов, у тех, кто принимает наркотики, и то, как выглядит печень людей, пьющих регулярно.       – Ваше здоровье – самое ценное, что есть у вас! Вы ведь понимаете, что каждый из вас сыграет огромную роль в будущем? Это вам только кажется, что вы одни из многих, на самом же деле, вы как в той притче про мальчика и морские звезды… – это была любимая притча нашего старшего опекуна Алексея, о которой он упоминал чуть ли не каждый раз, когда речь заходила о будущем. Притча была простой: старик шел вдоль моря, а там парнишка кидал морские звезды, выброшенные приливом на берег, обратно в море, и в ответ на слова старика, мол, всех ты спасти не сможешь, ответил, что так и так, дедуль, но для нее (он указал на звезду) это важно.       Сергей ненавидел эту притчу. Он ненавидел одну только мысль о том, что ему придется пройти выемку. Он ненавидел то, что он родился таким и родился здесь. И не раз мне приходилось видеть то, как он срывался из-за этого, когда мы оставались один на один. Его голос до сих пор как ножом мне по ушам: «Как ты можешь быть так спокоен, когда знаешь, что мы не переживем и две выемки?». Я не был спокоен. Говоря по правде, я был в ужасе. Мы оба были в ужасе. Этот ужас в свое время и привел нас к тому самому дню, после которого все пошло не так.       Табу на курение с каждым месяцем становилось все страннее и заходило все дальше. Старшие воспитанники говорили нам о том, что такого раньше никогда не было. Видно, смена там, сверху, что-то изменила. Все дошло до того, что из нашей библиотеки изъяли все книги о Шерлоке Холмсе, а также добрую часть литературы, в которой герои пили что-то крепче воды. За короткий срок небольшая библиотека опустела почти втрое. Сергей, успевший к тому времени прочесть практически все, мог только материться себе под нос, каждый раз проходя мимо нее.       Как-то раз мы с Анной и Ольгой разговорились, стоя на веранде, пока остальные ребята из группы загорали. Я терпеть не мог загорать, сколько себя помню, а кожа Сергея только краснела и покрывалась пятнами, потому в солнечные дни мы предпочитали тень. Говорили, в общем-то, ни о чем. Обсуждали то, что нам, наконец, разнообразили питание, говорили о том, как Лена на прошлом занятии перепутала термины, говорили о том, что можно было бы прочесть в свободное время и о том, каково жить в городе. В какой-то момент я просто ляпнул, не успев даже подумать: «Вы курили когда-нибудь?». На несколько секунд повисла пауза, и я почувствовал, с какой силой Сергей сжал мое запястье.       Анна, бросив взгляд на Ольгу, повела плечом, как будто неохотно отвечая:       – Курили. И пили тоже. Мы бросили, а вам не стоит и начинать. Вы же сами знаете, что отличаетесь от других людей. И отличаетесь даже от нас.       В такие моменты никогда не было комфортно. Когда о тебе говорят, как об ином, ты никогда не можешь воспринимать это в качестве комплимента. Я, по крайней мере, никогда не мог.       – Не начинайте, ребят. Это реально вредно.       Заученные фразы резали по ушам, и я по глазам опекунш видел, что они вынуждены это говорить. Я не мог отрицать и не отрицаю вреда этой дряни. Но лицемерие, пусть и вынужденное, пусть и во благо, не привлекало меня от слова совсем.       Короче говоря, табу на вещества, сигареты и алкоголь было железным. Железнее занавеса в Союзе. Потому я так сильно берег и так сильно боялся за кассету, купленную на Ярмарке.       Она была без обложки – простая черная кассета, даже без подписи. И потому я боялся включать ее при всех в гостиной. Наверное, это было предчувствие.       Первый подвернувшийся удобный случай представился мне в то время, когда в Хальмер завозили новую аппаратуру, а старую отправляли на четвертый этаж, служивший некоторым подобием свалки. На этом этаже хранились старые вещи, а также так называемые потеряшки, которые можно было в любой момент забрать. Там, к слову, я не раз находил сумку Сергея в младших классах.       Так вот, когда старый видеомагнитофон отправили на четвертый этаж, я, недолго думая, отправился за ним, чтобы посмотреть, что на кассете. Признаться, вариантов у меня было много: начиная от записи выпусков каких-нибудь мультфильмов и сериалов и заканчивая съемками чужих праздников и домашнего порно. Я бы соврал, если бы сказал, что в глубине души не надеялся увидеть последнее.       Но вместо этого я увидел кое-что покруче. Я и раньше смотрел кино: нам включали его в общей гостиной, собирали после ужина и усаживали на пол. Смотрели мы чаще всего какие-нибудь приятные семейные фильмы о том, как обычные люди празднуют Рождество, как дети встречают дома нового члена семьи – огромного сенбернара, о том, как студенты исхитрялись, чтобы сдать экзамены. Иногда, конечно, нам везло больше и нам позволяли смотреть что-то пожестче. Фильм про пацана, которого забыли дома, в который начали рваться грабители, и он устроил им форд боярд, например. Но то, что в тот день на четвертом этаже увидел я, кардинально отличалось от всего, что нам включали. Признаться, поначалу мне не слишком понравился этот фильм, и я ушел с легким разочарованием, планируя выкинуть кассету. Но потом что-то толкнуло меня пересмотреть ее снова, и я понял, что весь этот фильм потрясающий от начала и до конца. Я помню, как меня притянуло это море насилия, алкоголя, наркотиков и сигарет в фильме. Я помню, как заурчал мой желудок, когда черный парень начал с аппетитом есть гамбургер. И я помню, как неотрывно я смотрел на то, как женщина с короткими черными волосами танцует в слишком большом для нее мужском пальто.       Я не совсем понимал, чем именно меня так тянуло к себе «Криминальное чтиво», и, пожалуй, не смогу точно ответить на этот вопрос и сейчас. Но я никогда уже не смогу забыть того, как безумно я был влюблен в каждый кадр этого фильма, который тайком сбегал смотреть при каждой удобной возможности. Я показал его и Сергею. Он весь фильм сидел молча, щуря глаза от ряби, бегущей по экрану телевизора, а в конце вдруг сказал, что понял, чем мне так полюбился этот фильм.       Не знаю, как было там, где росли вы, но у нас, в Хальмере, каждый когда-то строил теории о том, кто же (и что же) мы такие. Теория Сергея была простой: раз уж мы, Олеж, для них вторичный материал, значит, есть и исходный; иными словами, мы созданы по образу и подобию чьему-то. И он предположил, что тот, кто послужил источником для создания меня, был как один из героев фильма. И, признаться, одна только мысль о том, что я мог бы быть как Винсент Вега, будоражила мое сознание. Я представил, как держу пистолет в своей руке, и вытянул руку вперед, одними губами произнося – бэнг-бэнг – и улыбаясь. Быть может, кто-то, кто заслужил настоящей жизни там, за этими стенами, тот, чье тело и лицо принадлежало теперь мне, и вправду был таким же, и вправду имел такую насыщенную жизнь, и я на подсознательном уровне узнавал что-то из своего настоящего прошлого.       А быть может, я просто был впечатлительным шестнадцатилетним мальчишкой, которому не хватало острых ощущений.       Однако я не могу отрицать того, что эта кассета также повлияла на тот самый день. Можно даже сказать, она была нашей точкой отправления. Ни я, ни Сергей, впрочем, никогда об этом не жалели. И уже не успеем пожалеть.       Оглядываясь назад, я понимаю, что у нас никогда не было даже шанса на хороший конец. Как в той песне, сказал бы Сергей: ни надежды, ни любви, ни счастливого конца. Так было в Хальмере всегда: ты мыслишь иначе, ты понимаешь то, чего не понимают другие – или не хотят понимать, – а после расплачиваешься за это. Хотя что-то мне подсказывает, что так было не только у нас. Такое творилось и за стенами Хальмера, и в городах, и в стране, и наверняка во всем мире. Сергей рассказывал мне об этом, я читал об этом. Я знал об этом, кажется, всегда. Мы знали об этом.       Может быть, все началось после того разговора с Анной, может быть, после просмотра кассеты, может быть, после того, как мы перестали общаться со всеми остальными. А может быть, все началось с той ночи, когда мы с Сергеем впервые остались одни в комнате.       Той ночью с Артемом что-то случилось. Мы с Сергеем никак не могли понять, что именно, и предположения были самыми разными: начиная с шуток про то, что парень вылез через ограду и пропал в лесу, и теперь каждую ночь мы будем слушать вой нового волка, и заканчивая вполне серьезными предположениями о том, что его выслали в коттеджи или даже прямиком на выемку раньше срока за хорошее поведение. Сколько помню Артема, он всегда был идеальным образцом, которого добивались наши опекуны: хорошая успеваемость по учебе, самое активное участие в мероприятиях культуры (не тех, на которых мы бы обсуждали искусство и тому подобное; мероприятия культуры – это занятия, на которых мы играли роли тех, с кем будем взаимодействовать в будущем – официанты, полицейские, простые пешеходы, – и должны были научиться вести с ними себя так, как ведут обычные люди), никаких замечаний за поведение, активные занятия спортом, об алкоголе и сигаретах не было и мыслей. Мы были почти уверены в том, что именно так оно и было, потому довольно быстро замяли эту тему. О том, что в тот день его поместили в изолятор из-за подхваченной неизвестно где инфекции, мы узнали лишь через неделю после того, как Артема выпустили. После этого медосмотры проводили не раз в неделю, а два еще полтора месяца.       Но суть не в Артеме и даже не в излишней дотошности до нашего здоровья.       Это было спустя пару дней после разговора с Анной на веранде. Я все никак не мог перестать думать о том старом псе Маршалле, а точнее о том, что с ним станет в тот день, когда его последняя хозяйка уедет к нам в Хальмер. Что-то внутри меня подсказывало, что ни на какую дачу его не отправят. И отчего-то мне казалось, что этот пес был роднее и ближе, чем каждый живой опекун в этом месте. В то время я уже отчетливо понимал, что означала наша невероятно важная для страны роль. Наверное, я знал об этом всегда. Все мы об этом прекрасно знали, но задумываться, осознавать начали лишь к последним годам в Хальмере. Опекуны, в общем-то, особо и не скрывали: рано или поздно все разговоры сводились к этой теме.       Как-то, например, на все той же биологии, когда мы говорили о сексе, Анна то и дело подчеркивала важность презервативов и говорила о том, что о беспорядочных связях мы не должны даже задумываться. Я помню, как подробно она рассказывала нам, казалось, о каждом существующем венерическом заболевании. И помню, как она говорила о том, что к сексу нужно относиться ответственно.       – Понимаете, – сказала она. – Для людей там секс значит очень многое. История знает случаи, когда за секс боролись, да и до сих пор кто-то может кого-то добиваться ради того, чтобы переспать хотя бы один раз. Для вас же секс не должен быть ничем, кроме удовлетворения физических потребностей.       Она говорила еще о том, что люди за оградой занимаются сексом для того, чтобы создавать новую жизнь. Рождение ребенка, говорила она, также является важным этапом для людей. Но мы особенные, и мы не можем иметь детей даже при желании. Каждый наш орган важен. Позднее кто-то из воспитанников добавил, что сексом нам также нужно обязательно заняться хоть раз для того, чтобы правильно заработали какие-то органы, в полном размере. Честно говоря, я не знаю, насколько это правдивая теория, и не хочу знать ответ. Мне это без надобности.       Суть лишь в том, что любой разговор рано или поздно приходил к тому, что наши тела, наши органы не всегда будут нашими. Что мы созданы для более важных целей и должны всегда об этом помнить.       С собаками, думал я, наверное, то же самое. Они тоже служат определенным людям, чтобы в конце умереть. Одна лишь разница – этих псов будут помнить.       Сергей той ночью спал со мной на одной кровати. На кроватях в малых спальнях всегда было мало места для двоих, и приходилось прижиматься и поддерживать рукой. В детстве это казалось хорошим защитным механизмом для нас обоих. В более зрелом возрасте это стало для нас едва ли не единственной возможностью быть максимально близко друг к другу. Сергей, как и я, пытался уснуть. Видно было, что он точно так же загружен мыслями, и, судя по всему, теми же, что и я. Мы лежали в тишине, наверное, несколько часов. После чего он заговорил.       – Знаешь, Олеж, мы ведь не сможем сбежать из Хальмера. В этом нет никакого смысла.       – Скоро уже выпускной, – подтвердил тогда я. Я вдруг вспомнил в тот момент, как Сергея когда-то в младших классах дразнили за его волосы. Теперь же они были еще длиннее, ниже плеч, почти доставали до середины лопаток. И все такие же рыжие, яркие, нравящиеся мне. Только теперь за них его никто не дразнил. Выросли, кажется. – Хорошо, что потом начнутся коттеджи. Поскорее бы.       – Там ведь нас контролировать так уже не смогут. Ни опекунов, ни медосмотров, никакого давления. Мы ведь будем предоставлены самим себе.       – И сможем ездить в город в любой момент, в который захотим.       Сергей тихо фыркнул, мол естественно. Я заметил, что когда он так делал, у него забавно морщился нос. Веснушчатый такой. Веснушки становились особенно видны ближе к лету. И я, если честно, никогда бы не подумал, что они мне будут нравиться.       Сергей присел, ощупывая свое тело пальцами, несколько раз надавливая на живот и глядя куда-то в сторону, сквозь стену. Он пожевал нижнюю губу и посмотрел на меня, склоняясь обратно и вновь говоря почти шепотом, словно мы снова были в той большой общей спальне, где в любой момент нас могли услышать.       – Я не могу перестать думать, Олеж, о том, что это тело не мое. И принадлежит оно не мне, а кому-то из тех людей, которых я никогда в жизни не увижу. Ты ведь тоже думал об этом, да? – я не успел даже вдохнуть для ответа. – Как вообще так получилось, что вон там живут люди, настоящие люди, а мы какой-то отходный материал? Что хорошего может быть в том, что мы пройдем выемку? Я и двух не переживу, Олеж. Ты, может, даже до четвертой сможешь дойти, а я-то нет.       Ни тогда, ни после я ни разу не видел в глазах Сергея страха. Беспокойство, смятение и отчаяние, но не страх. Он всегда умел скрывать его даже от меня. Он все говорил, а я смотрел на него, как полный идиот, и думал о том, что могло бы быть, будь мы обычными людьми. Будь мы обычными людьми, встретились бы мы все равно? Сблизились бы настолько, что из почти трех сотен воспитанников нам, в общем-то, не нужен был никто другой? Если мы и вправду всего лишь чьи-то копии, знакомы ли наши… оригиналы? Тянутся ли они точно так же друг к другу? И может ли тот, другой Сергей, точно так же морщить нос, а тот, другой Олег, может ли быть хоть каплю смелее и решительнее, чем я?       – Я не хочу, чтобы мое тело досталось им, Олеж.       Он снова замолчал. И я не помню, сколько времени прошло до того момента, когда он снова заговорил со мной. Помню лишь то, что за это время успел подумать о том, что мог бы перенести куда больше выемок, чтобы чудесным образом Сергея не тронули.       – Знаешь, я бы хотел кое-что попробовать, – я отчетливо помню, как он сжал руками мою спину. Хуже не придумаешь, – подумал я в ту секунду, когда он сказал то, над чем я ломал свою голову вплоть до коттеджей. – Я бы хотел разрушить свое тело, чтобы оно не смогло достаться им.       В первую секунду, признаюсь, я подумал, что он хочет покончить с собой. И первая реакция – схватить покрепче. Естественно, сейчас я прекрасно понимаю, что в Сергее всегда был стержень куда более крепкий, чем в ком-либо из воспитанников еще, естественно, я понимаю, что он никогда добровольно не наложил бы на себя руки, даже будучи на грани отчаяния. Но тогда, в том возрасте, я этого не понимал. В том возрасте, кажется, я не понимал совсем ничего. Лишь сейчас, оглядываясь на прошлое, паззлы постепенно начинают складываться у меня в голове. Жаль, времени совсем мало осталось на то, чтобы все хорошенько обдумать.       Когда я спросил его, что именно он хотел сказать, он лишь отмахнулся, добавляя: «Поймешь потом». Я устал, Олеж. Я так устал, если бы ты только знал. И так хочу спать. Давай спать, а, меня мажет.       Мне жаль. Мне правда так чертовски жаль, что я всегда понимал все самым последним.