Мы (не) вещи

      Я помню утро после выпускного. Стоял низкий гул, куча сонных воспитанников и длинная очередь к кабинету, в котором жужжал аппарат. Мы простояли примерно три часа к тому моменту, когда отворилась дверь соседнего кабинета, и очередь разделилась уже надвое. Люди из кабинетов выходили с задранными рукавами, сжимали свою руку ладонью, но никто ничего не говорил. Мы пытались узнать, что именно произошло, но те лишь отмахивались, улыбаясь как-то натянуто и криво: «Сами увидите, нельзя». Но мы были уже достаточно взрослыми для того, чтобы уметь хитрить, а также иметь хоть какой-то кругозор для того, чтобы понять, что жужжание в кабинете издает далеко не тот же аппарат, с помощью которого нам ставили пломбу стоматологи, и явно не насекомые. Чем ближе мы подходили к кабинету, тем отчетливее слышали сдавленные вскрики и порой всхлипы. Все выглядывали, пытались посмотреть за дверь, но им закрывали обзор плечи опекунов, то и дело отгоняющих нас.       Когда из кабинета вышел Антон Н., шипя и сжимая свое предплечье, я остановил его. Он поднял ладонь, но я увидел лишь бинт и марлю, плотно привязанные к его руке. Это не дало мне никаких ответов.       Стоя в толпе, я нащупал ладонь Сергея и сжал своей. Я не чувствовал в ней дрожи, и потому посмотрел на него, коротко кивая в сторону двери. Я смотрел на Сергея и видел, что он совсем не напуган происходящим, а скорее возмущен. И это меня успокоило. Совсем немного.       – Нас никогда ни о чем таком не предупреждали, – сказал я ему вполголоса, надеясь, что в общем гуле он меня услышит. – Ты понимаешь хоть что-нибудь?       – Только то, что теперь мы официально подопытные крысы, – я почувствовал, как его пальцы крепче сжали мою ладонь. И что-то в груди замерло от его слов.       Когда пришла моя очередь, и я зашел в кабинет, я ожидал увидеть что угодно: кучу врачей в повязках, окровавленные следы на полу и стенах, безумно смеющегося доктора с пилой. Чего угодно. Но увидел лишь небольшой аппарат и мужчину, всего в татуировках, ползущих от его шеи вниз по рукам и груди, исчезая за майкой. Он кивнул мне на стул, и я послушно опустился.       – Все в порядке, Олег, – на мои плечи легли руки, и я по голосу узнал нашего опекуна Владимира. – Расстегни рукав рубашки и засучи до плеча. Живее только.       Я послушно выполнил его просьбу, звучавшую, по правде говоря, как приказ. Яркая лампа слепила глаза, отчего пришлось прищуриться и потереть их запястьем, когда руку рывком вытянули вперед, кладя на деревянную подставку. Мужчина не говорил ни слова, обрабатывая холодной ваткой мою руку, и на секунду в голове мелькнула мысль: это прививка. К прививкам мы привыкли и могли уже сами не глядя ставить их себе. Но после я вспомнил жужжание, и увидел в руке мужчины машинку, напоминавшую очень странно стилизованную крупную ручку.       То, что это и есть машинка для татуажа, я понял лишь в тот момент, когда игла коснулась моей кожи, оставляя первую черную черту.       Я помню, как сзади мне зажали рот, чтобы я не закричал, как одни из первых воспитанников, но от шока я не мог даже выдохнуть. Я просто сидел, глядя на то, как на моей правой руке иглой ловко и быстро выводят что-то. В глазах потемнело, и я едва разбирал, что происходит.       «Умница, Олег, терпишь».       Я смог нормально дышать лишь в тот момент, когда меня вывели из кабинета. В ушах гудело, а я сжимал свое предплечье, чувствуя, как кожа под бинтами горит. И даже в те минуты моей единственной мыслью было то, что я должен предупредить Сергея о том, что ждет его внутри. Я мотал головой, выискивая рыжую макушку среди воспитанников, но так его и не увидел. Возможно, он зашел в соседний кабинет. Возможно, я просто его не заметил.       Тем вечером, когда я снял повязку со своей руки, я увидел покрасневшую кожу, на которой небрежно было выведено черным цветом: «О.В.Х.0101».       Я помню свой первый день в коттеджах. Коттеджем в широком смысле его едва можно было назвать: так, скорее старая дача, владельцы которой куда-то пропали. Жаловаться не приходилось, потому даже это казалось нам лучшим вариантом, чем еще один год в Хальмере.       Автобус высадил нас возле небольшого дома с неухоженным садом примерно в шесть утра. Жара еще не стала невыносимой настолько, что хотелось выть, но было достаточно тепло. Я помню свои первые ощущения, этот ступор, когда ты стоишь перед, казалось бы, абсолютно пустым домом где-то посреди поля и понятия не имеешь, что тебе делать. Ты каждый день думаешь о том, что будешь делать, когда вырвешься из удушающего Хальмера, думаешь, как бросишь все и станешь человеком. А потом ты впервые переступаешь порог приюта и обнаруживаешь, что все не так, как ты себе представлял.       Нас было четверо хальмеровцев, и мы стояли, держа в руках сумки с нажитым. Я из Хальмера взял с собой самые мелочи: одежду, из которой еще не успел вырасти, и совсем небольшую часть моей коллекции в виде кассеты с «Криминальным чтивом» и подвески, купленной Сергеем для меня на одной из Распродаж.       Первым из оцепенения, как ни странно, вышел Сергей. Он нарочито бодрым шагом прошел в дом, по-хозяйски осмотрелся и к тому моменту, когда все остальные, в том числе и я, начали постепенно следовать внутрь, он даже успел занять комнату на втором этаже. Маленький дом внутри, как оказалось, был не таким уж и маленьким, раз всем нам хватило по комнате: я, помню, поселился в соседней от Сергея, в следующей от меня расположилась Марина, а внизу – Эля. Остальные воспитанники, насколько я знаю, выбрали коттеджи, расположенные в поселках недалеко от Москвы и Питера. Но ближе всех к городу оказались именно мы. Думаю, мне даже не стоит говорить, чья это была идея изначально.       Позже вернулись два старика – так мы прозвали бывших воспитанников, которые, как и мы все, после выпуска переехали в коттеджи – и сразу же объяснили, что к чему. Дом, в который нас заселили, планировался как дача, но был отдан под финансирование государства для учреждений типа нашего Хальмера. Сюда нас высылали на год-два, чтобы мы немного, так сказать, насладились свободой, а после, собрав вещички, уехали туда, откуда уже бы никогда не вернулись. Мы пытались одно время расспросить их об этом поподробнее, но, судя по всему, они и сами едва знали, что происходило там, когда ты навсегда покидал коттеджи. Нам показали график дежурства, рассказали о том, что летом здесь всегда жарко, а зимой всегда холодно из-за того, что кондиционер никак не могут нормально урегулировать. Деньги высылались нам раз в месяц и, говоря честно, их мало на что хватало шестерым. Потому каждый отъезд хотя бы одного воспитанника туда был сомнительным, но все-таки праздником для каждого проживающего в доме. Сомнительным, потому что они понимали, что эти люди больше никогда не вернутся, и шанс встретить их невероятно мал. Праздником, потому что разделить шесть тысяч на всех становилось куда легче. Возможности зарабатывать, как оказалось, довольно-таки мало: наш аттестат об окончании Хальмера (а также Вятевки и Двадцать третьего, как у стариков) не впечатлял обычных людей. «Подделывать документы плохо», – говорили они нам. А ради работы уборщиком никто не хотел тратить и без того мизерные деньги на проезд.       За продуктами в город мы ездили по очереди, но чаще всех вызывался Борис, один из стариков. Странный был этот парень, Борис. Рослый, крепкий, до жути любопытный, он при каждом удобном случае расспрашивал нас о Хальмере, и иногда мне казалось, что он даже как-то завидовал нам. Он снова и снова спрашивал нас то об опекунах, то о столовой, то о том, как мы проводили досуг. А я все пытался представить, в каком месте надо было вырасти, чтобы завидовать нашим условиям.       Однако жаловаться не приходилось.       Условия коттеджей, в общем-то, очень даже устраивали. Моя комната была меньше спальни в Хальмере примерно в три раза, и в ней умещались только кровать (хочу заметить, достаточно просторная), небольшой шкаф и стол, на который были навалены забытые (или нарочно оставленные) вещи предыдущих жителей. Я как-то пытался представить, сколько именно бывших воспитанников жили в этом доме, пробовал даже поискать какие-нибудь метки, оставленные старыми хозяевами, типа высеченных черт на стене и прочего, но успехом эта затея не увенчалась. Комната Сергея, к слову, была немного покрупнее: в ней помещался еще и комод.       На первом этаже в дальних комнатах так же располагались жильцы, но основную площадь занимала просторная гостиная, в которой стоял старый потертый клетчатый диван, небольшой телевизор (который можно было смотреть в любой момент, на котором можно было смотреть что угодно – чудо просто), кухонька, на стенах висели картины (как сказал один из стариков, их привозили воспитанники с собой из города после покупок, если на те оставались деньги). По вечерам было принято собираться в гостиной перед телевизором и просто втыкать в него, смотря все подряд. Сергей как-то сказал, что просмотр всяких ситкомов это тоже своего рода мероприятия культуры. И тогда я заметил, что некоторые и впрямь начинали перенимать повадки людей на экране, их фразочки и жесты. Думаю, это была одна из множества наших попыток стать чуть ближе к нормальным людям.       Однако больше всего мне полюбился чердак. Нам. Он располагался под самой крышей так, что, когда выпрямляешься, непременно задеваешь головой покатистый потолок. Будь крыша другой, рассуждал как-то Сергей, было бы круто сделать наверху окно. Как на картинках в журнале, говорил он. И действительно, думал я, вид был бы отличный. Небо часто было звездным. На чердаке была целая куча старого хлама, отчего у меня как-то возникла мысль, что, видимо, все верхние этажи и чердаки у людей автоматически превращаются в какую-то свалку. Но после того, как мы немного прибрались и перетащили туда плед, стало немного уютнее.       Так уж вышло, что и в коттеджах мы толком ни с кем сблизиться не успели, и я не уверен, что мое имя запомнил хоть кто-то. Сергея не запомнить было сложно даже тогда, когда он не хотел ни с кем общаться. Обо мне, к сожалению или к счастью, такого сказать было нельзя. И потому чаще всего вечера мы проводили не у телевизора вместе со всеми, а на чердаке. Мы брали с собой чайник с кипятком из кухни, забирались наверх, располагались на старых матрасах и спокойно говорили, не боясь быть услышанными кем-то еще. По правде говоря, эти моменты я до сих пор вспоминаю с теплом. Это было по-настоящему уютно, особенно зимой, когда отопление, как я уже говорил, едва работало, а потому в ход шло все: несколько свитеров на одно тело, одеяла, пледы, брезентовые накидки, старые шторы. И много, по-настоящему много чая. Сергей говорил, что мое тело горячее, как у собаки. Откуда он знал, какая температура тела у собак, я представлял слабо: с животными мы толком ни разу не пересекались, потому я списал все на учебники по биологии и на то, что Сергей и без того всегда сравнивал меня именно с псами.       В жаркую погоду на чердаке было довольно тяжело, потому что единственное окно было совсем небольшим, и даже если его открыть, толку никакого не было. Однако ничего из этого нас не останавливало. Кажется, сказывалась сохранившаяся с Хальмера привычка сбегать ото всех подальше.       Помнится, когда мы в очередной раз перебирали старый хлам, нашли целое множество кассет. Среди них спустя какое-то время я потерял свою: большая часть из них так же была без обложек. Обидно, однако, от этого мне не было, потому что к тому моменту фильм я знал наизусть и мог воспроизвести его с закрытыми глазами, копируя интонации одноголосого перевода и едва улавливаемой английской речи. Кассеты с обложками, к слову, были самыми разными: мы находили и мультфильмы, и какое-то сомнительного содержания порно, боевики, о которых даже зарекаться в Хальмере было опасно, а также целое множество комедий. Помнится, мы с Сергеем договорились однажды посмотреть хотя бы одну из этих кассет в тот день, когда все уедут. Смотреть кино вместе со всеми мы не хотели принципиально: Сергей прекрасно знал, как я буду нервничать, если кто-то будет уделять кино меньшее внимание, чем оно того заслуживает по моему мнению; я прекрасно знал, что Сергей может случайно убить человека, если тому не понравится фильм, понравившийся ему. Да и, говоря откровенно, мне куда больше нравилось смотреть кино с Сергеем просто потому, что это был Сергей.       Вообще, я даже удивлен тому, как мы с ним не торопились уезжать в город, о котором так долго мечтали, когда у нас появилась возможность. Все откладывали и откладывали, решив, что это подождет. Я к тому моменту успел даже забыть о нашем разговоре той самой ночью, над которым я ломал голову несколько лет до выпуска. Мне хватало того, что я мог хотя бы фантазировать о том, что моя жизнь обычная. Нам обоим, казалось, хватало того, что в кой-то веки мы можем не думать о том, что родились неправильными, не думать о том, что нам осталось совсем немного до момента, когда наши тела навсегда перестанут быть нашими. Нам хватало того, что мы просто могли спокойно сидеть вместе на чердаке и ждать того дня, когда гостиная освободится для того, чтобы посмотреть кассету.       Тогда, я помню, мы просто взяли случайную, без обложки. Решили, что это намного интереснее, чем если бы мы схватили ту, содержание которой нам было уже известно. Конечно, всегда был риск, что обложки перепутаны, но это все равно было бы не тем. Отчасти здесь играла моя ностальгия по тому дню, когда я, трясясь на четвертом этаже от волнения, впервые включал свою кассету.       Старики и Марина с Элей уехали рано утром. Взяли машину напрокат у соседей, чей дом располагался в паре сотен метров от нашего, и были таковы. Меня этой новостью разбудил Сергей. Не нарочно, как он сам мне сказал. Однако я по его прищуру видел, что это была неправда. Вообще, Сергей первоклассный лгун. Ему верили все опекуны в Хальмере (я вдруг подумал, что, возможно, по этой же причине ему позволяли отращивать волосы и, благодаря его дару мастерски врать убеждения, закрывали глаза на мои драки), ему верили воспитанники (правда больше в старших классах, когда Сергей прям-таки отточил мастерство) и старики в коттеджах. Ему, в конце концов, верил я. Хотя при мне Сергей врал чуть меньше. По крайней мере, он давал знать, когда это делал. В этом он сильно напоминал мне лисиц из сказок, которые нам читали перед сном в младших классах. «Я же не нарочно, Олеж», – а сам щурится, загораживая собой окно, отчего сияет в утреннем солнце с ликом святого. И нос морщит, словно вот-вот засмеется. А потом забирается на кровать, валится рядом и лежит молча несколько минут. И ни сдвинуться, ни пошевелиться вообще не удается.       Я только сейчас задумался о том, что с коттеджами у меня связаны такие теплые воспоминания. Даже странно как-то, что до меня все доходило так долго.       Мы собрались в гостиной, на все том же клетчатом диване, заварили по негласной традиции чай и сели смотреть. Я до сих пор помню мелодию, игравшую в самом начале, но упорно не могу вспомнить слов. Сергею нравилось ее мычать себе под нос. Сергею в принципе, я заметил, нравилось мычать себе под нос хоть что-то. Однажды он услышал по телевизору какую-то рекламу, совершенно отвратительно сделанную, про очередную газировку, которую сняли с продажи через месяц, но с очень запоминающейся мелодией, и ходил, мычал ее себе под нос, по меньшей мере, две недели. Одно время о его убийстве думал даже я. Не знаю, что творилось в головах других, но, думаю, они были бы не против.       Мы, честно говоря, видели не так уж много фильмов, но всех их Сергей смотрел практически молча. На «Грязных танцах» же он постоянно мычал себе под нос, совершенно не попадая в мелодию, а я, конечно же, делал вид, что не замечал. Сергей еще и постоянно ерзал, менял позу, не зная, куда деть свои ноги: помню, заехал мне пяткой в подбородок, когда хотел закинуть одну на спинку дивана. А на титрах внезапно выдал:       – Мы должны это повторить.       И, кажется, я говорил о своем отношении к лесу. Или нет. В любом случае, это осталось от Хальмера, какой-то подсознательный страх перед обычным скоплением деревьев. Потому предложение прогуляться я воспринял с не самым большим энтузиазмом. Особенно когда Сергей сказал, куда именно он хочет пойти. Я знал, что в округе никаких волков быть не может, потому что об их существовании мы бы как минимум знали. Да и то, что все хальмеровские страшилки – это всего лишь страшилки, я тоже прекрасно знал. И все же подсознание раз за разом выдавало мне те жуткие картинки, которые видел я в более юном возрасте, когда пытался уснуть после ночных перешептываний в спальне под завывающий ветер. Черные волки, в разы крупнее собак, которые мечутся под высоким забором и без конца воют на луну. И с каждым мигом их все больше и больше, острые зубы, раскрытые пасти и горящие желтые глаза. В детстве одно подобное видение доводило меня до мелкой дрожи и желания никогда не высовываться из-под одеяла.       Я храбрился, когда шел в лес. Храбрился и Сергей. По крайней мере, я так думал. Я же говорил, он мог обхитрить любого, и никто бы не догадался, что он врет, если бы он сам того не захотел. Однако ни волков, ни тем более духов мы не встретили. Вообще-то, мы рассчитывали увидеть хотя бы белку.       Стояло лето, но уже было не так жарко. По крайней мере, опавшие ветки и крапива не могли задеть кожи на ногах из-за длинных штанин. Не помню, сколько именно мы шли, но старались никуда не сворачивать, чтобы точно суметь вернуться назад. Иронично, конечно, было бы заблудиться в тот день и стать одними из тех волчьих духов, о которых мы шутили всю дорогу.       В какой-то момент Сергей дернул меня за руку и почти с восхищением выдохнул: «Вот оно». И, клянусь, если бы я только знал, что его так просто осчастливить бревном, перекинутым через канаву, я бы переехал к этому месту с палаткой.       Он бросил кроссовки на землю, забираясь на бревно, и посмотрел через плечо. И у него был настолько одухотворенный вид, словно это было чем-то действительно важным. По правде говоря, в тот момент несмотря на мой подсознательный страх перед лесом я чувствовал то же самое. И хотел бы испытать это снова, если бы мне только представилась возможность. Я забрался следом за ним, и я помню, как на секунду обрадовался тому, что кожа на ступнях достаточно твердая для того, чтобы кора не сильно ту оцарапала. Я чувствовал дрожь в коленях, хоть и стоял достаточно крепко, но все же на всякий случай взял Сергея за руку, проводя чуть дальше, до самой середины бревна, где он, присев, цепляясь пальцами за все вокруг, развернулся ко мне, чуть не грохнувшись вниз. И я помню, какое веселье захлестнуло меня в тот момент, когда я, схватив его за руки, пытался поднять на ноги не упасть самому. Я все пытался представить, как люди из фильма вообще умудрялись танцевать на бревне, потому что я мог разве что красиво стоять. Держаться за руки, подумал в тот момент, не такая уж и плохая идея, когда вы два идиота без какого-то чувства равновесия, стоящие на бревне над оврагом, под которым куча веток и небольшой ручей.       Как два идиота, которым из танцев оставалось разве что бедрами вилять, стоя на бревне, сцепив руки, мы смотрели на этот ручей, и я буквально слышал, о чем думал Сергей. Если есть ручей, значит, есть и река. Если есть река…       – Сможем поддержку?       И именно на этих словах я окончательно потерял равновесие. Не помню даже что почувствовал сначала. Просто секунда – и я на земле, хохочу, как кретин, а потом понимаю, что разодрал себе плечо, и никакая футболка уже не спасет. Оно и к лучшему, пожалуй, думал я, когда тем же вечером Сергей обрабатывал содранную кожу.       Наверное, некоторые сцены из кино выглядят романтично только в кино. По крайней мере, когда ты стоишь по грудь в холодной воде и постоянно скользишь по каменному дну, царапая ступни, ни о какой романтике думать не получается. В фильме Джонни отчетливо произнес: «Поддержку проще всего совершать в воде». И в тот момент, если честно, я думал только о том, что у нас эту реплику, видимо, как-то неправильно перевели. Сергей топтался на берегу, уже скептически глядя на меня, трясущегося от холода, и без энтузиазма пробовал воду пальцами босых ног около десяти минут. За это время я перестал чувствовать свои и уже начал подумывать о том, чтобы выйти на сушу, как Сергею пришло в голову, что легче всего будет перенести холод, если он сразу же нырнет с головой.       А дальше – все как в кино. Дальше и перестаешь чувствовать холод под ногами, дальше и не думаешь о том, что если вдруг кому-то придет в голову прогуляться по лесу до озера (какое тут озеро – так, пруд), то он увидит двух идиотов, прыгающих друг на друга в воде и пытающихся поймать.       Он говорил мне: «Стой прямо», и я изо всех сил упирался ногами в скользкие камни, цепляясь за них пальцами, я протягивал руки снова, жмуря один глаз из-за воды, стекающей с волос. Сергей отбрасывал свои длинные волосы назад и выпрыгивал вверх со всей силы, а пальцы сжимали его талию, и мне казалось, что в тот раз точно удержу. Но раз за разом меня скашивало то в одну сторону, то в другую.       Он уже ворчал, нервно переминался с ноги на ногу. Я видел, что он не собирается отступать от цели, и он взмывал вверх снова, раскинув руки, как птица. В один момент, схватив его и подняв над собой, я с радостью осознал – стою. Мне было интересно, какое выражение на его лице, широко ли он улыбается, отчего пришлось поднять голову и увидеть то, ради чего стоило потерпеть и ледяную воду. И оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что тот миг в холодном пруде – даже лучше, чем целый город.       Мы были мокрыми, наглотавшимися воды и совершенно счастливыми.       Когда я опустил Сергея в воду, то так и продолжил сжимать его бока, пока он сплевывал в сторону, вытирал запястьем рот и переводил взгляд на меня. В тот момент я все думал о том, какие же у него синие глаза.       – Ты выглядишь, как мокрая псина, – Сергей фыркнул и наморщил нос, прикрывая рот запястьем, думая, что так сумеет скрыть улыбку. Его выдавали морщинки под глазами.       – Выглядишь, как мокрая курица, – меня, наверное, тоже.       Оглядываясь назад, я понимаю, что мы были счастливы, даже когда Сергей тяжело заболел после наших упражнений в ледяной воде. У него была горячка, все тело покрывали крупные капли пота, но глаза не тускнели и продолжали сиять фосфорическим блеском. Наверное, он был бы рад, принеси с собой эта простуда осложнения. Меня же вовсе не радовало, что он страдает от температуры, тяжело дышит, что каждое движение его изнуряет. Парадоксально, но в те дни я был почти счастлив. Потому что я чувствовал, что он целиком зависит от меня. Сергей любил жизнь, он тянулся к жизни, а я поддерживал ее в нем. Я горел и светил ему. Ему было это нужно. Ему было нужно, чтобы я обтирал его лицо мокрым полотенцем, чтобы заваривал чай и приносил к постели, чтобы читал, пока он лежал с опущенными, подрагивающими ресницами. Сергею было легче дышать ртом, поэтому я долго смотрел на раскрытые, спекшиеся от жара губы, когда он спал. Он спал, а я охранял его от всех бед. И чувствовал себя самым счастливым человеком во всем целом свете, сидя у изголовья его кровати.       Сейчас, наверное, эти воспоминания кажутся мне такими светлыми только потому, что это всего лишь воспоминания. По правде говоря, углубляясь в свою память, вспоминая те дни, я вспоминаю еще и то, что был в первое время в ужасе. Напомню о том, что в Хальмере мы никогда не болели. Нам попросту не позволяли этого сделать. А те, кто заболевал, лечились в самые быстрые сроки. Да и одно дело просто простыть из-за ливня, под который угодил ненароком, когда отстал от группы и запоздало забежал в жилое здание. И совсем другое – горячка. Говоря откровенно, я не был до конца уверен в том, что это была именно горячка. Медициной я никогда особо не интересовался, исключая самых базовых знаний и того, что нас ожидало впереди. Но, судя по медицинской энциклопедии, это была самая настоящая горячка. Потому я понятия не имел, что нужно делать в такой ситуации, и мне приходилось импровизировать. Приходилось лечить и чаем, и всеми лекарствами, которые я мог найти в доме, и фруктами, и водкой, найденной на чердаке дома.       Я прочитал как-то, что от горячки у человека может начаться бред. Лежит он себе спокойно и вдруг выдает сущую чушь, а ты сиди и думай, что с этим делать. Вот и Сергей, как мне поначалу казалось, выдал сущую чушь. Но в тот момент я вспомнил тот наш разговор, состоявшийся той самой ночью.       Тут мне стоит, наверное, отступить и кое-что пояснить. Дело в том, что мы с Сергеем начали выделяться среди воспитанников еще там, в Хальмере. Это выражалось не только в поведении (поверьте мне на слово, одиночек и драчунов там хватало и без нас), но и в том, как мы мыслили. Во многом в формировании моего мышления я благодарен Сергею, потому что именно благодаря ему я начал задавать, казалось бы, элементарный вопрос, которым рано или поздно задавался каждый воспитанник, просто не рассматривал его до конца: зачем? Этот вопрос мучил нас с каждым годом все сильнее, но своего пика достиг в одиннадцатом классе, когда мы готовились к выпускному. Выпускной в Хальмере, судя по рассказам других, мало чем отличался от выпускного в любом другом доме – не знаю, что уж там, у простых людей, но у нас, воспитанников, во всех домах все происходило примерно одинаково. Танцы, лишняя лекция о нашем предназначении и коротком будущем и, конечно же, никакой выпивки. Зато целое море газировки, даже кока-кола, которую нам строжайше запрещали все то время.       Однако уже в то время наши с Сергеем мысли были заняты тем, что нам осталось, черт возьми, в лучшем случае четыре года. Два года в коттеджах, год помощником (и то по желанию), а потом повестка на выемку, а дальше как повезет. И от этого становилось не то чтобы не по себе. Весь ужас и страх прошли давно. Вы же, я думаю, не испытываете страх, думая о том, что однажды умрете, а принимаете это как факт: я человек, а значит я смертен. У нас с выемками было примерно то же самое. Единственное, мы задумывались о том, что мы хотим прожить дольше. Совсем немного. Что мы видели в своей жизни? Одни лишь стены Хальмера, а в будущем увидим лишь стены коттеджей и Москву. А хочется большего. Хочется увидеть и другие города, хочется увидеть Петербург, который нам описывали на уроках, хочется увидеть Венецию, которую мы рассматривали на акварельных открытках посреди ночи, хочется увидеть море, которое мы видели лишь на слайдах презентации. Хочется хоть раз в жизни на себе понять, что означает плавать в соленой морской воде. По правде говоря, я согласен даже на покорение гор и прыжки с парашютом. Лишь бы больше никогда в своей жизни не думать о том, что я дурацкая копия, чья судьба заранее предопределена.       Сергей говорил мне, что хотел бы найти работу. Нам, конечно, можно было устроиться на работу в сферу обслуживания или, ну, в магазин, если повезет. Но хотелось большего. Сергей говорил, что не отказался бы заниматься чем-то, связанным с техникой. Такая мысль возникла у него после того, как он смог починить телевизор, выкинутый на четвертый этаж, а заодно и заставить работать кассетник нормально. На вопрос, откуда он все это умеет, он лишь неопределенно пожимал плечами и улыбался хитро, как всегда морща нос и кусая губу. Удивляться, однако, я перестал почти сразу, когда узнал, что он умудрился перечитать все книги в нашей небольшой библиотеке, в которой наверняка были книги нужной тематики. Кем бы мог работать я, я не имел ни малейшего понятия. Хотел бы, наверное, стать одним из тех скучных юристов в офисах с высокими окнами в пол из рекламных журнальных вырезок с подписями типа «Вы амбициозны и динамичны?». Единственное, кем мы точно не хотели быть, это чьими-то подопытными крысами. Ни он, ни я.       Потому мне и вспомнился наш разговор, когда Сергей, схватив меня за руку, трясущийся от горячки, прошептал с ненормально сияющими глазами – на секунду я решил, что еще немного, и у него пойдет пена изо рта: «Нахрен все. Мы этого добьемся». И я, наконец, понял, что именно он имел в виду, когда говорил о разрушении собственного тела. Что все это веселье в его глазах, возможно, вовсе и не от болезни, а от осознания того, что он, наконец-то, болен. Он смотрел на меня, сжимая мою руку своей, горячей, дрожащей, а я думал о том, что ради него пойду до конца. Я понимал, что это был тот момент, когда я мог свернуть с пути и спокойно продолжить жить с остальными воспитанниками, а после так же спокойно покинуть коттеджи, чтобы получить повестку на выемку и завершить. Как и все. Но я так легко и так спокойно отказался от этой идеи, что, наверное, мог бы показаться конченым идиотом. Но, поверьте мне, если бы вы просто знали Сергея, вы бы тоже пошли с ним до самого конца. Я всегда был на его стороне и знал о том, что нас порой называли как-то вроде «Сергей и его псина», небрежно так и по-детски. Но меня это совершенно устраивало.       Я перехватил его руку покрепче и импульсивно прижал ко рту, глядя в его фосфорически блестящие синие глаза. Я до сих пор помню эту горячую кожу и выступающие вены. Я прижимался губами к его руке еще несколько секунд, когда Сергей, приподнявшись на постели, протянул ко мне вторую. Я помню, как его дрожащие пальцы зарылись в мои волосы. Он трогал мои волосы и раньше. Но в тот момент это казалось чем-то особенным. Тем самым особенным, о котором нам говорили в Хальмере. И в ту секунду я понял – это разрешение. Все произошло мгновенно, и все как в тумане. Помню лишь то, как прильнул к нему, и помню, каким горячим был рот, и что меня совершенно не смущал ни запах водки, ни пот, ничего. Помню, каким было горячим тело под руками. И помню, как зажимал ему рот ладонью, лишь бы нас не услышали внизу.       Сергей пошел на поправку через несколько дней. Вполне возможно, что это была простуда, а никакая не горячка, но меня это не особо волновало. После того случая мы некоторое время не вспоминали чуть не начавшийся было разговор. Не потому, что из этого бы вытекло обсуждение причины, по которой он прервался, не потому, что мы были как-то смущены. А просто потому, что не было повода. Первым молчание прервал я. Я все искал причину начать говорить, но в итоге плюнул на все и просто однажды ночью пришел бесцеремонно в комнату Сергея. Разговаривать было удобнее по ночам, потому что, во-первых, так никто тебя не услышит, а во-вторых, это была старая привычка.       Я спросил, что именно он имел в виду тогда, еще в Хальмере, чтобы убедиться, что моя догадка была верна.       – Я ведь говорил тебе, что ты сам догадаешься, – Сергей потягивался почти театрально, всеми силами давая понять, что он только что спал. Волосы, я помню, доставали в тот момент до конца лопаток длиной. Красивые, все-таки, волосы были.       – Я и догадался, – я присел на кровать рядом, несколько секунд продолжая думать, так ли мне надо об этом говорить. Даже поговорил немного с ним о всякой чуши, типа нам нужен новый чай, да и вообще сегодняшний ужин был не самым вкусным. А после все же продолжил, сминая пальцами пододеяльник. – Смотри, – говорю, – помнишь, нам Владимир как-то сказал, что три верных пути к самоуничтожению – это секс, алкоголь и курево? Формально, это тупо, потому что о сексе нам втирали с класса шестого и говорили, что, собственно, потрахаться нам так и так надо. Ну, чтобы органы какие-то там заработали или что мы там подумали.       – Не уверен, что про секс все-таки правда, но продолжай.       – Ты ведь уже выпил, верно? Я давал тебе водку, когда лечил. Ну, слышал где-то, что помогает, все такое.       Сергей закусил нижнюю губу, несколько раз нарочито задумчиво перебирая пальцами по одеялу, словно пытаясь вспомнить такой эпизод. Как будто он мог забыть, как в первый раз плевался, когда я залил ему в рот водку. Бросил взгляд и тут же отвел, неопределенно пожимая плечами.       – Допустим. А дальше-то что?       – Помнишь, – говорю, – наши разговоры? Давным-давно, – и вижу, глаза у него начинают гореть. И продолжаю, – мы хотели сбежать оттуда навсегда, – и голос делаю потише, словно мы снова в той спальне, словно нас снова могут услышать. Двигаюсь к нему поближе, а он убирает волосы за ухо, наклоняясь, и вижу – улыбается. – Мы можем сбежать сейчас.       – Сейчас? – переспрашивает, щурясь.       – Сейчас, – киваю я, мотнув головой в сторону окна. – Угоним машину из соседнего участка, а потом затеряемся в Питере. И никто нас не сможет найти. Никаких выемок, ты только подумай.       – И завершим, когда сами того захотим.       Вижу по глазам – я правильно его понял. Он словно ждал этого момента, когда я предложу сбежать. В тот момент я думал, как все просто: взять машину, уехать в город и стать обычным человеком с работой, выпивкой по пятницам и регулярным сексом. В тот момент я думал, что у нас есть шанс, и он так реален, буквально у нас в руках. Можно пощупать, потрогать его и ощутить.       Мы взяли с собой только одежду и деньги, которые Борис хранил на первом этаже среди книг в конверте. Уверен, он думал, что об этом никто не знает. Мы ушли, даже не попрощавшись. Я больше никогда не видел этих людей и, если быть честным, я не слишком этому расстроен.       Мы завели машину не с первого раза (этот метод с проводами я подглядел в кино) и далеко не с первого раза нашли дорогу к городу.       Если бы я только знал, что в тот день мы подписали себе приговор… я бы все равно уехал. Вместе с ним.