everything i can't be is everything you should be;

— Подъем! И спустя еще пять минут: — Пап, ну вставай! И еще через три: — ПАПА! Юнги хнычет, пряча голову под подушкой. Юнги двадцать восемь, и вставать он не хочет. Юнги — может сама дойдешь? — хочет казаться ответственным взрослым лежа в постели, а не просыпаясь за пять минут до выхода из дома. Юнги говорит: «Я в твоем возрасте сигареты у бати тырил и в детсад таскал», а потом осекается и добавляет: «Но ты не тырь, курить плохо» и шарит по прикроватной тумбочке в поисках пачки. О том, каких лещей он отхватывал, когда втихушку пытался вернуть на место мятые сигареты, Юнги умалчивает. Отцовский авторитет и все дела. — Где ключи от машины? Юнги замечательный отец. У него все и всегда схвачено. Ладно, поправочка. У его дочери все и всегда схвачено, а он ее зачал и воспитал, а следовательно — это все его заслуга, потому что ну с кого-то ей надо было брать пример. Не с клевого Чимина, который решает с ней математику, не с Чонгука, от которого она нахваталась словечек вроде «асфиксия», «гипертрофия» и «шунтирование», а с папаши, который в пижаме, тапочках и с непочищенными зубами садится за руль, вспоминая, в какой стороне находится детский сад. Юнги уверен: дочка такая полностью и абсолютно в него. — Где мне остановиться? — Хосок хотел что-то тебе сказать, надо подъехать к зданию, он нас встречает. Юнги косится. Он все еще замечательный, но если его дочь нашла себе в шесть лет парня, а он себе в двадцать восемь все еще нет, то он запрется в комнате и объявит голодовку. С редкими перерывами на то, чтобы накормить ребенка, конечно, он ведь замечательный. — А Хосок — это? — Наш воспитатель! Уже три года! — Почему по имени? Манеры? Старательно делает вид, что не он минуту назад ругался на заправке с кассиром просто из-за того, что тот докапывался, точно ли Юнги не может дать купюру помельче. Юнги, конечно, мог, но на него нельзя давить. — Он сам попросил. — А мне-то к нему как обращаться? — Так и обращайся. Он все равно младше тебя. — А ты откуда знаешь? Вот сколько мне лет, Миен, по-твоему? — Двадцать восемь, папа. Он выглядит младше. — Хочешь сказать, я выгляжу старым? Миен только закатывает глаза, отстегивая ремень безопасности. — Не старым, папа, старше. Юнги еще собирался что-то возмущенно ответить, но дочь уже выскочила из машины, несясь явно к тому нечто, которое — Юнги не сомневался — зовется Хосоком. Какой мужик разрешит шестилеткам обращаться к себе по имени? Ну, очевидно, что чувак в шляпе в виде цветка и прилично застегнутой, но все еще цветастой рубашке с котятками. Красивые котятки, Юнги не отрицает. И воспитатель тоже — и этого не отрицает. Мужика искать пора — этого, кстати, не отрицает тоже. — Здрасьте, — Юнги вежливо поклонился, цепляя за капюшон Миен. Вне ее присутствия делать дела с воспитателем он боялся, а она известный миротворец — всегда на ура разгоняет по углам сцепившихся в схватке за джойстик Тэхена и Чонгука. Чтобы поиграть самой. Хосок солнечно улыбается. Юнги в холодящем ужасе замирает. — Господин Мин, здравствуйте! — кланяется в ответ на добрые девяносто. — Нужно оплатить за август, но у нас изменились данные. Вот реквизиты. Юнги как бы точно знает, что надо что-то сделать — руку там протянуть, бумажку из пальцев — очень тонких, длинных, красивых, прекраснейших пальцев — взять, — но он только пялится на дурацкую шляпу, надетую на дурацкого Хосока, и глупенько улыбается. Вау? Нет, правда, вау? Его дочь ходит сюда три года, а он только сейчас замечает вот этого вот… вау? И почему он раньше вообще хотел спать, есть или на работу опаздывал, не провожая дочь до дверей, когда в здании у него перед носом изо дня в день находился этот вот… Вау? — Пап, — Миен пихает его в бок. — Ты опаздываешь, наверное? И как ей сказать, что он уже, блин, опоздал? Года на три? — Ага, точно, — Юнги как-то диковато выдергивает бумажку из чужой руки. — Я завезу чек вечером. — Не обязательно, можно до конца месяца… — Вечером, — твердо повторяет Юнги. Вечером, потому что ему абсолютно точно нужно будет увидеть Хосока еще раз. Вечером, потому что он обязательно постарается взять кое-что в кулак и позвать Хосока к себе в постель. Ну или на свидание. Сначала, наверное, на свидание, а потом как пойдет. Желательно пусть все-таки пойдет в сторону постели. Хосок кивает и переключается на другого родителя, а Миен уже спешит к детям. Юнги понимает, что кое-что забыл: — Миен-а, — девочка оборачивается,— люблю тебя, — и улыбается. Миен улыбается в ответ: — Я тебя тоже, пап. — Миен-а, где твоя мама? Почему тебя приводит только папа? Учитывая, что Юнги показал свое родительское лицо чуть ли не впервые за все эти годы, да, статистика просто ошеломляющая. Хосок, стоящий у стола, напрягается, но Миен только пожимает плечами: — Папе мамы не очень нравятся. Мальчишка, нарисовавший пять палочек и кружочек и заявивший, что это — Железный Человек, обалдевает и по-рыбьи открывает рот, но на альбомном листке Миен вырисовывается лицо, отдаленно напоминающее отцовское, и ее как-то мало волнует, кого и что там удивляет. Папе не нравятся мамы — ну че поделаешь? Не приведешь же ему маму и не скажешь: «Пап, люби ее». — Миен-а, очень красиво, — шепчет ей на ушко Хосок, склонившись, думая, что как же хорошо, что ему мамы тоже не нравятся. Зато папы нравятся. Особенно те, которых рисуют на альбомных листках, оставляя их с почти полным отсутствием глаз. — Ты без шляпы. Юнги неловкий. У Юнги на носу третий десяток, шестилетняя дочь и ключи от бмв в кармане, но он опускает взгляд и чешет нервно шею, замявшись. Хосок, согласившийся на свидание, перед ним — красивый, улыбающийся и действительно без цветка на голове, — а он, Юнги, краснеет как подросток на первом свидании. — Для свидания в макдаке решил приодеться. Юнги роняет лицо в ладони. — Мне Миен сказала, что… — но Хосок прерывает, протянув руку и коснувшись ладоней своей. — Дочка твоя не врет, — хихикает Хосок. — Я мороженое хочу. Ты хочешь? — Юнги кивает. — А какое? Ай, ладно, будет сюрприз. Мороженое Юнги не хочет. Нет, вообще, конечно, хочет, когда все его гейские друганы по парочкам на свиданках, но сейчас он хочет только Хосока. Рядышком, за ручку или на ручках. Ему не принципиально — просто чтобы в ощутимой близости. Он, блин, впервые за два года сам позвал кого-то на свидание, да еще и не абы как, а как джентльмену и полагается: «Эээ, здрасьте, госпо… Хосок, не хочешь вечером завтра это… ну это… погулять там?». Миен за его спиной показывала Хосоку большие пальцы, а тот, подмываемый желанием спросить, с чего миеновский папаша так уверен, что он по пацанам, быстро смекнул, что у него, наверное, на роже написано. Или на рубашке с котятками и в твиттере вечными оцениваниями мужских задниц. — Я взял тебе с вишенкой, — улыбается вернувшийся Хосок, ставя перед Юнги стакан, — а ты возьми меня, — добавляет еле слышно. — Что? — он слишком охреневает даже для того, чтобы удивиться. — Что? — Хосок запускает ложку в рот. — Говорю, вкусное должно быть. Юнги тянет схватиться за сердце, но он держится. Держится чисто для того, чтобы в конце вечера поцеловать Хосока прямо на выходе из макдака, запустив одну руку в мягкие волосы на затылке, а другую в задний карман чужих джинсов. Держится для того, чтобы на прощание услышать: «И правда вкусненьное мороженое было, надо было себе такое же взять», когда Хосок облизнет его губы. Держится, держится, а дома падает на пол, только переступив порог, и улыбается, как придурковатый. Очень и очень долго. Хосок носит шляпу-цветочек, у него нет не_полосатых носков, и он с одинаково серьезным лицом смотрит с Миен «Моану» и документальный фильм про медуз. Хосок поет песни девчачьих групп в душе и делая завтрак для Юнги и Миен, меняет серые занавески в гостиной на приторно-желтые и притаскивает домой облезлого кота с улицы. Хосок обожает работать воспитателем в детском саду и рисовать с детьми домики на солнечных полянках, а Юнги, кажется, до скрипа зубов обожает Хосока. Дело даже не в пропаже нужды отводить дочь с утра в садик — кого он обманывает, боже, — не в том, что вся его одежда — рядом с хосоковой, на размер больше и на миллион тонов светлее и ярче — внезапно стала разложенной если не по цветам, то просто разложенной. Дело вовсе и совсем не в этом, а скорее в том, что ночью у Хосока под боком всегда безгранично тепло, в том, что у Юнги неизменно сложенные контейнеры с едой на работу и поцелуи на прощание, а потом весь день дурацкие смс-ки с дурацкими сердечками и «может, нам еще собаку?», а потом «лучше две». Юнги всегда бережно убирает шляпу-цветочек на полку, никогда не может найти пару своему носку и никогда, устроившись по правую сторону — Хосок по левую — от Миен, не смотрит в телек. Юнги смотрит в другое место. Юнги смотрит на свою семью. — Пап! Юнги оборачивается. Миен на заднем сидении что-то старательно выводит в его ежедневнике розовым фломастером. — Мин Миен, я за рулем, — ворчит, отворачивается обратно. — Я тебя и не звала, — недовольно. — Пап! Юнги уже собирается согласиться даже согласие на кредит на сто пятьдесят миллионов ей этим розовым фломастером подписать, когда видит, как детская рука тянется и касается хосокова плеча. — Пап, нарисуй сердечный клапан, — и тянет Хосоку фломастер. Юнги с дебильнейшей улыбкой смотрит на Хосока на переднем сидении и даже не собирается говорить Чонгуку, что ребенок должен читать сказки, а не книжки по кардиохирургии. Хосок, кажется, собирается разрыдаться. Поправочка. Хосок рыдает, действительно рисуя сердечный клапан — вечером Миен сказала: «Почитай, клевая книжка» и унеслась смотреть «Пороро». Хосок, естественно, читал, прислушиваясь к песенке из гостиной — он тоже хотел смотреть «Пороро».