everything i can't be is everything you should be;

Хосок тащит Юнги на батуты. Середина зимы, отопление в квартире внезапно отключили, и Юнги фырчит — стандартно, — а Хосок только кутает его в шарф — два спутавшихся, — и запихивает в машину. Дело, вообще-то, вовсе не в том, что у них дома полы инеем покрылись. В том, скорее, что Юнги — стандартно — игнорирует телефонные звонки. Уже шесть лет, с особым — показушным, Хосок знает — равнодушием и каким-то совершенно обезоруженным взглядом, который Хосок помнит: Юнги девять, он валяется на траве, из ссадины на щеке хлещет кровь, из глаз — слезы и взгляд этот вот, от которого у Хосока — ему восемь, родители только что купили новую машинку на радиоуправлении — внутри все впервые от ужаса сжимается. — Мне скоро тридцать, а ты притащил меня на батуты. — Тебе тридцать через шесть лет. Разувайся. И Юнги разувается. И прыгает. И сердце у него — выпрыгивает, но в этом он точно не сознается. Хосок внезапно вспоминает — врет, — что ему должны позвонить с работы, сбегает в гардероб и сует гардеробщице номерок — не свой, без угрызений совести, — прося достать только телефон. Он не должен — не имеет права, — но Юнги — пропасть в шесть лет, шрам на щеке, вздрагивания от рингтона — нужно оберегать, и это уже не право — это его, хосокова, обязанность. И он — ласковые прикосновения, терпение, поцелуи на пробу — ее исполняет. И всегда будет. Хосок ждет, что как всегда — упреки, просьбы перечислить деньги — всегда выполняемые, потому что после них — недолгое затишье: от звонков, а вместе с тем и у Юнги на душе, попытки влезть в их дела, в их семью, — но Хосок точно не ждет «скажи Юнги, что его отец умер сегодня утром». Хосок хочет плюнуть — и в рожу говорящему, и папаше, потому что Юнги наконец-то — спокойный сон, успехи в работе, нежные поцелуи, — а что может остаться после — Хосок не знает. И боится — за Юнги, себя, за их общее, — но врать — тоже не его право. И он не врет. У них — почти трехчасовая поездка в Тэгу, назначенная на пять часов встреча с риэлтором и слишком много невысказанного, потому что Юнги — трясущиеся руки, покусанная губа и исходящие звонки без ответа, а Хосок пытается переждать. Он не давит — сделает только хуже, он не просит поговорить и поделиться — знает, что Юнги скажет все сам, когда будет готов, а потому только жмется губами в висок и переплетает пальцы на все три часа, поглаживая костяшки. Он научился просто быть рядом, когда это необходимо. Научился любить и заботиться тихо, без слов. Юнги решает быстро — дом они продают. Пусть два этажа кошмарного детства, ударов под ребра, порезанных вен — семнадцатый день рождения Юнги, разбитое зеркало, закрытая дверь, лужа крови на полу, — двух — теперь уже — смертей достанутся кому-нибудь другому, кому-то, кто тут построит все заново, потому что Юнги сумеет себя под всем этим только похоронить, если останется. Отца кремируют — и никому нет дела. У него был только Юнги — но его у Юнги не было и нет, ответы Хосока на звонки и систематические перечисления на карту втайне от сына, чтобы не отравлял существование и существовал как-то сам, словно его и нет вовсе. Прах развеивают за городом — молча, под завывание зимнего ветра, по колено в сугробах, — после — два часа сидят в машине перед домом, пока Юнги рыдает в хосоковых руках, цепляясь искусанными пальцами за его воротник, тыкаясь в шею, словно брошенный котенок. Хосок почти на грани — они через это уже проходили, — но он только обнимает крепче и шепчет на ухо все ласковое и успокаивающее, что приходит на ум. Юнги помнит все. Ему пять, отец хватает за волосы, тащит через весь дом и швыряет на пол в кухне — Юнги, не дотягивающийся до раковины, не помыл посуду. Юнги девять, отец ударяет по лицу, толкает на ледяной кафель, бьет под ребра — первая двойка за домашку по математике. Единственная. Мальчик по имени Хосок — его семья переехала в дом напротив — находит его на заднем дворе, протягивает руку и ведет к себе. Его мама обрабатывает ему раны, кормит ужином, а Хосок дает поиграть с новой машинкой, когда сам он даже не успел ее толком разглядеть. Юнги одиннадцать — у мамы передоз. Второй. Последний. Госпожа Чон гладит его по голове полночи, успокаивая, а потом Хосок до самого утра держит его за руку, позволяя рыдать в плечо и шепча — уверенно, по-взрослому, — что все будет хорошо. Юнги пятнадцать — он неуверенно впечатывается губами в губы Хосока, не зная, куда себя деть. Хосок обнимает его за шею, ему тоже страшно, но еще страшнее — спугнуть. Юнги пятнадцать, в лицо с порога прилетает кулак — отец видел, что он целовался с Хосоком. Юнги семнадцать, у него день рождения — жутко хочется мамин поцелуй в щеку, теплое «с днем рождения, сынок», совершенно невкусный торт по бабушкиному рецепту, — и он закрывается в ванной — в истерике бьет стекло, оседает на пол, совершенно интуитивно полосует руку. Хосок находит его быстро, обматывает запястья полотенцами и остается до приезда скорой. И вообще навсегда остается. Юнги восемнадцать, он пакует единственную спортивную сумку — Хосок забирает его с собой в Сеул. Они больше не возвращаются. С Юнги было тяжело. Юнги прежний — дикий, неприрученный, незнакомый с лаской — и Хосок с ним один на один. Поцелуи — резкие, быстрые, для галочки, прикосновения — неловкие, будто вынужденные, но руки — Хосок видел — тянутся, Юнги сам — старается, хочет уметь, и потому Хосок учил. Месяцами, бессонными ночами, поцелуями и касаниями — везде, — теплыми словами, объятиями и признаниями, общей постелью и одеялом, сплетенными конечностями и мягким шепотом. Юнги нынешний — ластящийся, жмущийся, не отпускающий на работу без поцелуя, не засыпающий в одиночестве — хосокова награда. Самая важная, та, ради которой пахал без устали, та, которая на всю жизнь. Хосок обводит взглядом спальню. Тут на полу самые счастливые воспоминания — они с Юнги валяются на старом ковре, читают комиксы, на стенах — мечты: открытка с Сеулом, плакаты с NAS, фотографии с Хосоком — когда-то впопыхах Юнги их не забрал, всю ночь в новой квартире порывался вернуться, и Хосок пообещал, что они наделают новых. И они наделали — сотни. А эти остались здесь, где им место — в прошлом, с которым попрощались, в спальне, где только иллюзия дома и жизни, а на деле — побои, слезы в подушку и записи на помятых тетрадных листах: «Когда я вырасту и сбегу отсюда, я хочу быть знаменитым композитором, жить в Сеуле и ездить на Роллс Ройсе… ». Хосок улыбается, бегая взглядом по кривым строчкам — Роллс Ройс они еще не купили. Юнги забирает из дома по мелочи — рецепт невкусного бабушкиного торта, фартук со своей первой работы в забегаловке — кому-то в доме приходилось думать об оплате счетов и о том, чтобы не подохнуть с голоду, — фотоальбомы — на фотографиях они еще семья, а между ними нет бездны из ударов, героина и взаимной ненависти. Момент, когда все полетело вниз с обрыва, Юнги не уловил, оттого и не помнит. Они грузят в багажник все то, чему находится место в их другой, устоявшейся и привычной жизни, где — вразрез с этой, далекой, но не чужой — любовь, тепло и семья, где мечты — сбылись, счета — оплачены, нежность — на постоянной основе, а прошлое — на самой дальней полочке под потолком, до которой никто не дотягивается. У них впереди — трехчасовая поездка обратно и все еще переплетенные пальцы. Хосок тащит Юнги на батуты. Снова. И Юнги не говорит больше, что ему тридцать скоро и что вообще как-то стремно скакать с пятилетками — просто разувается и идет. Хосок — как и шесть лет назад — возвращает его к жизни. Юнги — как и шесть лет назад — охотно поддается.