За все грехи

      Перебирая тонкими пальцами и большими острыми когтями по железным инструментам, издавался еле уловимый скрежет, который действовал на нервы очень испуганной жертвы похищения. К этому можно было прибавить боль от сквозного ранения правой ладони, с которой все больше и больше текло крови. Смотря на эту красную реку, у Эйба нездорово переливались глаза, диктатор все больше удивлялся, сколько безумия он способен уловить лишь в одном взгляде этого маньяка на собственную работу.       Младший Шпротски не знал, когда мучения закончатся, когда его брат проявит милосердие по отношению к еноту, и отпустит на волю, как крысу из клетки. Но… Кажется, поехавший на пытках повстанец не остановится на достигнутом и продолжит дальше измываться над беднягой-диктатором и говорить про прошлое, припоминать старые обиды, открывать давно зажившие психологические раны. В голове пульсировала, чуть ли не на истошном крике, вырывалась мысль: «Кто-нибудь, спасите!». Но мольбы о помощи никто не услышит. Никто не знал, где находятся братья Шпростки. Можно поспорить, что старший енот никому не рассказал о своих намерениях жестоко проучить младшего проходимца, до абсурда вредного диктатора мусорного квартала. Ни единая душа никогда не узнает, что происходит в недрах канализации, под оживленным кварталом с грызунами. — Ты будешь сознаваться в содеянном? — грозным тоном спросил Эйб словно отец, увидевший, что натворили его дети и собирается их наказать. Выпытывал признание у Кена, который был досмерти напуган и все еще корчился от боли, связанный на стуле. — Я ни в чем не виноват, — шептал младший Шпротски, заливаясь горькими слезами. У диктатора началась настоящая истерика, и он не знал, как с ней бороться. Осознание того, что скорее всего испытает еще большие муки, пришло к нему слишком быстро, чтобы пленнику стало плохо, невыносимо больно, что телом что душой.       Его предал собственный брат, родная кровинушка, ставшая психопатом, помешанным на наказании непослушного младшенького отпрыска. А ведь Кен когда-то верил ему…       Енот в солдатской форме тихонько посмеялся, глядя в заплаканные глаза своей жертвы. Он пугал младшего Шпротски потемневшими радужками цвета тёмного индиго и расширенными зрачками. Эйбу нравилось видеть брата беспомощным, жалким и отчаявшимся. Поехавший головой повстанец достал из чемоданчика новую опасную игрушку для издевательств над пленником — молоток. Он медленно наклонял его из стороны в сторону перед глазами Кена, запугивая его будущими последствиями экзекуции. — Что ж, придется выбить из тебя признание. — хрипло и злобно посмеялся повстанец с игры слов, глянув мельком на инструмент в руках. — А помнишь, как из-за тебя по ошибке выбросили все мои игрушки вместо мусора? Я ведь их так любил, и ты специально решил сделать мне больно. Даже не смей отнекиваться. Наша мать потом мне всё рассказала…       Лидер GLF продолжил допрашивать своего брата, задавая вопросы про совершенные гадости последнего. Кен был удивлен, что даже случай с игрушками стал известен Эйбу благодаря матери. И сейчас, в воздухе витал запах концентрированной ненависти, будто бы Кен буквально пару минут назад совершил содеянное, и теперь старший брат пытается наказать его.       Тиран мусорной империи, поерзав на стуле, ссутулился и прижался сильнее к спинке стула в ожидании сильного удара. Неизвестно куда психованный енот нанесет удар: вполне удар может прийти по зубам, или просто по голове, проламывая череп бедняги. Ком застрял в горле, грозивший в любой момент выйти наружу, Кен не мог сглотнуть нервную слюну, неотрывно наблюдая за медлящим мучителем. А тот дразняще медленно наклонялся вниз, и, когда Эйб сравнился со взглядом жертвы, произнес: — Будешь знать, как воровать мои вещи, — он грубо прорычал, вынес приговор, и неожиданно быстро тот замахнулся молотком. Сильный удар пришелся по фалангам пальцев, по той же руке, где раньше была проткнутая спица.       Оглушающая боль, чувство того, как кости разбились на куски, и с каждым новым ударом все больше измельчались. За криками Кена не слышно их хруста. В отчаянных попытках Кен все тянул руку к себе, но не мог, уж слишком крепко она привязана к подлокотнику. Истошный вопль коати разносился эхом в канализации, и, казалось, весь мир должен был узнать о том, что творится в глубинах квартала. — Сознайся! Сознайся в том, что сделал! — пытался перекричать своего брата лидер повстанцев, нанося новые удары по опухшей руке.       Бедный диктатор уже не чувствовал её, словно ампутировали, а та боль лишь фантомная. — Я…я… — он уже не мог говорить. Голос настолько охрип от криков, что трудно просто говорить вменяемые предложения. Дорожки из слез поползли по щекам енота, — пожалуйста…прекрати… — Значит, тебе мало… Не волнуйся, я найду, чем тебя разговорить, — тонко намекнул Эйб, что пытки на этом не закончатся.