Пыльца лунной бабочки осталась на моих пальцах.

      — Принцесса, просыпайтесь! — Сладкий сон принцессы был прерван голосом с тенью беспокойства, на которое девушка никак не реагировала, а вот на наглость, с коей дворецкий вторгся в почивальню, хотела было возмутиться, но старик сжал её запястье, удивительно, сколько силы в его немощных руках, и поволок за собой.       — Что происходит?! Отпусти, Манфред, мне больно! — Сопротивлялась принцесса, но её буйство сразу перекрылось хаосом, что творился в стенах дворца, в котором бесконечным эхом звучал визг служанок, которые пугались каждой разбитой тарелке, что выскользала из их стёртых за вечной мойкой рук.       — Мун, — подозвала её королева своим привычным леденяще спокойным тоном, но её взволнованность выдавало нервное постукивание пальцем по фиолетовому куполу палочки, которое сразу же смолкло, как только перед ней предстала дочь, засунувшая куда подальше все свои вопросы, которые она не имела права задавать, и сделавшая неуклюжий реверанс, заранее зная, что без этой детали разговор не начнётся.       За столь нелепый выпад принцесса ожидала расстроенного, но больше укоризненного, взгляда старшей Баттерфлай, бонусом к которому является критика за несоблюдение элементарных вещей. Но ни того, ни другого не последовало. Королева обошлась молчанием, с которым она аккуратно, как полагается леди, взяла руку дочери и вложила в неё палочку, что тут же вспыхнула ярким сиянием, сформировавшимся в голубое сердце, которое заблестело в свете люстры, парящей над залом.       Мун стояла в полном непонимании происходящего и, не проронив и вздоха, сдержанно кивнула, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимавшие золотую рукоять палочки. Она представляла этот день совсем… не так. Более торжественно, более напыщенно, более вычурно. Ведь именно такими балами знаменит этот дворец.       — «Ты ни за что не должна её потерять» — этот наказ в своё время дали мне и, как видишь, его я выполнила в идеальности, остаётся только надеяться, что ты — моя кровь — повторишь мой успех, — продиктовала королева и плавно, вовсе зачарованно взмахнула рукой в сторону своего верного советчика, который, словив жест, водрузил на принцессу тяжелую, потрепанную временем, книгу, что передается из рук в руки и так по бесконечному кругу.        От гармонии камней на книжном переплёте, который был бережно сшит ещё по приказу самой Фестивии Баттерфлай*, отвлёк металлический лязг за спиной, заставив Мун обернуться и самой лицезреть, как ножницы, прорвав ткань измерения, очертили в невесомости трепещущий зелёным портал.       — Не опозорь меня, — легкий толчок и столь суровые слова.       — Мам! — такое чуждое слово, которое никогда не срывалось с её губ, никогда не крутилось даже в мыслях, а теперь она захлёбывалась в этом крике, который никто, кроме неё, не слышал.       Всё растворилось, и жгучий рассвет ударил в глаза.       Холод пронзил тело. Вдох. Вода заполнила лёгкие. Страх сковал тело, заставляя тонкие хрупкие ноги беспорядочно барахтаться, лишь бы выплыть на поверхность. Лучи солнца пробивались через гладь воды, лаская бледнеющее лицо. Рука потянулась навстречу ему, казалось, оно так близко, словно ещё немного и пальцы обожжёт тепло. Но она медленно шла ко дну.

***

      — Как твоё имя? — Перед ней сидел тучный мужчина в погонах, который что-то чиркал в своём блокноте и не смотря на его роскошные черные усы, за которыми явно скрывается тщательный уход, он тоже сливался с этим вездесущим белым, который присутствовал во всём, в чем можно было только поселиться, да ещё при этом умудрялся сдавливать тисками голову своею пустотой.        Помимо цвета, от которого уже выворачивало наизнанку, в стенах, обложенных кафелем, шастал не самый приятный запах, от которого ком стоит в горле, а ещё здесь чертовски холодно, потому девушка больше куталась в одеяло, но все равно почему-то дрожала.       — Как твоё имя? — Повторил вопрос мужчина, взглянув исподлобья на часы, ужаснувшись, что уже как минут двадцать из девчонки и слова вымолвить не может, молчала и рассматривала всё своими голубенькими глазками, будто бы впервые все видит, а, может, контуженная?       — Мун Баттерфлай, — она попыталась скорчить строгий голос, но из-за мыслей, что прямо атаковали её голову, скрутило живот, потому ответ вышел хриплым.       — Отлично, — обрадовался мужчина, считая, что теперь покончит со всем быстро, ему ещё заехать надо бы в одно местечко, пока жена с работы не вернулась, ох, славный день, — так, где живут твои родители?       — Королевство Мьюни, — сосредоточилась Мун.       — На Мьюни… — вот тебе и раз, рано обрадовался, ой, как рано обрадовался, а затем отложил блокнот, будет он ещё бред начальству докладывать, — ну, и где это королевство находится?       — В другом измерении.       — Вот как, — мужчина вскинул брови так, что морщины выступили на лбу, уж чего, чего, а вот такие ему ещё не подворачивались, хотя несёт службу уже как лет пять. Он покосился на товарища, тот ещё совсем зелёный, потому свои глазёнки выпучил и смотрит, мол, чего делать-то, долго указаний не прождал, в его сторону кивнули — послали за врачом, не их дело возиться с больными.       — Когда вы отправите меня домой? — Деликатно поинтересовалась Мун, услышав в ответ неясное бормотание, от которого отвлекло знакомое синее пятно за спиной плотного мужчины, в этой крохотной точке она распознала Глоссарика, о котором все королевы говорили с искреннею признательностью, ещё бы, если бы не он, они бы вообще не научились палочку в руках держать.       Теперешний её наставник кивнул в сторону двери.       — Можно выйти в туалет? — Перебила мужчину Мун, от которого так и не дождалась ничего вразумительного, тот, почесав щетинистую щёку, кивнул, но одну не отпустил — пошёл следом, заставив принцессу перебирать различные вариации по избавлению лишнего балласта.        Ей крупно повезло, ведь как только она вышла в коридор, её надзирателя по неосторожности сбил один из «белых», пока тот краснел, принося извинения, Мун нырнула в нескончаемый поток и встроилась в уголок под лестницей.       — Глоссарик, в чём дело? — Прямо спросила девушка, чувствуя, как холодная плита, коей был выложен пол, обжигает голые стопы.       — Тебе нужно бежать отсюда!       — Но палочка и книга остались в палате, — изъяснилась Мун, слыша, как голоса сверху заговорили о какой-то сумасшедшей из пятьсот первой палаты, судя по описанию, этой сумасшедшей была она сама.       — Дело плохо, — мрачно выдал наставник, понимая, что план королевы накрылся медным тазом.       — Я требую объяснений того, что здесь происходит, немедленно, — потребовала девушка, всю жизнь прожившая в молчании и подавая голос лишь тогда, когда королева звякнет колокольчиком в её сторону, будто она ей не дочь вовсе, а дворцовая собачонка.       — Сначала тебе нужно выбраться отсюда, — Умолчал о чём-то наставник, на что Мун выдала лишь своё беспокойное и уже приевшееся за все года: «хорошо».        Девушка, подождав, когда всё затихнет, осторожно вышла из тени и, заприметив, что у входа в палату никто не ошивается, тайком побежала к двери, но серебряные пряди, что подпрыгивали от каждого летящего шага, выдали её и чей-то крик прошёлся по зданию, поставив его на уши, правда, поздно было.        Мун ворвалась в палату и, заприметив вещи, которые ей заботливо оставили на прикроватной тумбочке, охапкой схватила их, совсем не по принцесски.       — Слишком поздно, — прокомментировал Глоссарик.        Сердце никогда не колотилось так бешено, никогда не заставляло ноги подкашиваться так, что трудно стоять на них, и лишь молитвы к ушедшим королевам непрестанно крутятся в голове, взывая направить её, взывая показать выход, а выход только один…       — Никогда не поздно, — решительно выпалила Мун, и, запрыгнув на подоконник, распахнула окно и теплый ветер, что приятно обдал щёки, рассеялся в палате, а вместе с ним рассеялась и та храбрость, с которой она так решительно встала на этой край. И вот же ирония. Он тоже белый.       Шаг. И она летит вниз в этой проклятой невесомости, что заставляет кричать, но крик застрял в горле, а слёзы летят вверх, к самому солнцу, когда она падает вниз, задержав дыхание, словно задохнется этим ветром, словно это не ветер вовсе, а яд.       Тело рухнуло на асфальт и кубарем покатилось в сторону. Тупая боль колотила по локтям, спускаясь по животу к коленям, пульсируя четко и сильно, заставляя прикусить губу до крови, которая своей солёностью отрезвила разум, заставляя упереться в асфальт дрожащей рукой и вскочить, а затем бежать и бежать, ловя взгляды людей этого уже ненавистного измерения, которое поставило на ней клеймо: «сумасшедшая».        А эти взгляды все реже и реже… и кипящий жизнью город остался позади, сменился трущобами с россыпью битых стекол, что щипали за пятки, вычерчивая раны на белой коже, окрашивая её в шипящий алый, что заставлял скулить от рези до тех пор, пока стёкла не сменились песочным берегом подле реки, что наполняла воздух своим затхлым запахом, от которого хотелось поскорее избавиться, но стоило Мун сделать шаг, как она в полном бессилье рухнула вниз, позабыв о всех тех изнуряющий уроках, которые заставляли улыбаться через боль и стоять, превозмогая усталость.       — И так, когда я вернусь обратно на Мьюни? — Девушка слегка коснулась подушечкой пальца виска, но тут же отдёрнулась от раны, как от горячего утюга, протянув своё тихое «с-с-с».       — Никогда, — ответил наставник с полным равнодушием, расположившись на случайно открывшейся странице книги, которую принцесса беспечно уронила и в голове сразу заиграл голос королевы, что ворчит о том, что ни одна Баттерфлай не позволяла себе так обходиться с семейной реликвией.       — Почему? — С таким же равнодушием спросила Мун, только вот её равнодушие было фальшивым.       — Все началось примерно месяц назад… — да, именно в разгар августа, и началась вся эта заварушка, о которой Глоссарик начал толковать, что для него было занятием муторным, поскольку по природе своей он не был многословен, да и вообще толковать о волнениях среди монстров и последующем мятеже должна была королева, но слишком поздно дворец был извещён о наступлении, потому принцессу как можно быстрее и отослали, так сказать, до наступления резни, по-другому обозвать происходящее нельзя. А что до его «никогда», тот тут он явно вложил какой-то свой смысл, как он обычно делает, заставляя недалёких принцесс разгадывать его загадки, вертеть слова, как кубик Рубика. Может, принцесса и вернётся на Мьюни, а, может, королевство обзовут иначе, если монстры придут к власти. Придут — придут, он ясно видел, что королева на свою победу не была настроена, оттого стол изысканно накрыт совсем к другому празднеству — траурному. Все могло быть и столько же не могло, но то уже не от него зависит.       — Они живы, — Это был приказ верить только в её истину и никакой другой истины быть не может, ведь не может быть такого, чтобы эти паршивые монстры смогли победить их. Их, чьё имя дороже самого красного алмаза, имя, о котором каждый мьюняниц может только видеть сны, где они с гордостью расхаживают со столь высоким титулом, но даже самые реалистичные сны казались только снами.       Баттерфлай — они образцы, они идеальны и тот, кто спровоцировал волнения, тот, кто вселил глупую надежду в головы монстров, именно в головы, ведь душ у них нет, тот смешон до невозможного.        — Кто же посмел покуситься на золото короны? — Похожа на фарфоровую куколку, которую бережно и кропотливо, днями и ночами лепила золотая рука мастера, ваяя эти идеальные черты лица, складывающиеся в королевский профиль.       — Внебрачная дочь короля — Хэйнос Баттерфлай.       Первая трещина поползла по фарфору, теперь не такой идеальный, теперь не такой ослепительный, а с долью гнусного порока.