Право

— Ты взаправду так думаешь, Дилан? — спросил Кларк, прижимаясь ближе. — Конечно, — уверенным голосом ответил брюнет. С минуту ничего не происходило, и тут историк, слегка отстранившись, посмотрел в глаза О’Брайену. — Я говорил о тебе. Это тебя я люблю, — он подобрался ближе и поцеловал брюнета. Тот ошарашенно посмотрел на молодого мужчину и краем глаза заметил, как светлая макушка скрывается за дверью, что секунду спустя громко хлопнула. Секундное замешательство закончилось, и Дилан, отстранившись, выбежал за Томасом. Он до сих пор был в ахуе от сложившейся ситуации, но сейчас было важнее догнать Сангстера, а уж потом поговорить с Кларком. Школьников было немного, но среди них Дилан не узнал Томаса. «Это с какой скоростью нужно бежать?!» — машинально отметил брюнет, зная длину коридора. Парень в нерешительности посмотрел в обе стороны и побежал к той, что вела к выходу из школы. Но и там Томаса было не видно. О’Брайен достал телефон из заднего кармана брюк. Он торопился и начинал раздражаться: телефон он вытащил с трудом, а затем уронил его, чуть не разбив. Сангстер не отвечал на звонки. Да, не сбрасывал, но и не отвечал. Дилан не знал, что думать. Вернувшись в кабинет, он застал там Кларка. — Видимо, не следует мне ждать взаимности, — он горько усмехнулся. — Не знаю, почему я всё ещё здесь, — и вышел из кабинета. Дилан не стал его останавливать, а лишь схватил вещи и выбежал на парковку, садясь в автомобиль. Он совершенно не знал, что делать. Почему-то именно сейчас навалилось осознание. Все слова Кларка приобретали смысл… А Томас… Брюнет не помнил ни единого раза, когда они поговорили с ним нормально с тех самых пор, как в школе появился новый историк. — Томас был прав: я тормоз, — сокрушённо сказал брюнет, понимая, что накосячил по-настоящему. Трясущимися руками он завёл мотор и рванул с места. Заставив себя успокоиться, он выдохнул. И уже через минуту руки крепко удерживали руль и умело вели автомобиль в сторону дома Сангстеров. Дилан очень надеялся, что юноша пошёл именно туда. Во время дороги он всё время смотрел по сторонам, но так и не увидел никого, даже отдалённо напоминающего Сангстера. В голову лезли мысли. Дилан понял, каким невнимательным был в последнее время, и это осознание жутко давило на него сейчас. Нужно было поторопиться и попросить прощения у Томаса.

***

Заперевшись в комнате, Томас выдохнул. Он не думал, что почувствует облегчение. Это было очень странно. Он всегда думал, что ему будет больно, если Дилан ему изменит. — Боль прошла, — понял Сангстер, — ведь он бросил ещё несколько недель назад. Действительно, ещё тогда внутри начинала расти какая-то стена. Навалилось жуткое одиночество, и Дилан резко стал каким-то чужим. Томас не хотел этого признавать, но фактически уже тогда их отношения и подошли к концу. Неделями блондин изводил себя, а Дилан ничего не замечал. Но теперь было поздно: они расстались (Сангстер понадеялся, что О’Брайену это понятно), с плеч Томаса будто свалилась гора, и даже дышать стало свободнее. Постепенно свежий воздух в лёгких становился вновь запылённым. Нет, Томас не жалел о том, что их пути теперь разошлись. Но наступала какая-то отрешённость. Внутри мысли застопорились и прекратили свой поток. Наступила тишина… гробовая, прерываемая слабыми вдохами и выдохами блондина. Окна были зашторены, и в целом комната приобретала мрачные оттенки. На кровати, в самом углу в совершеннейше неудобной позе то ли лежал, то ли сидел Томас. — Всё кончено, — будто обухом по голове стукнуло его осознание. Где-то внутри появилось убеждение, что к этому и шло. Вряд ли бы Томас так легко забыл все дни, что он провёл в одиночестве, желая отчаянно поговорить с Диланом и понимая, что вместо него он проводит время с другим. В какой-то мере было даже удобно, что он застукал историка и Дилана во время поцелуя: идеальный повод для расставания, и Томас как бы не при делах. Томасу даже стало немного противно от собственных мыслей, но он не мог подчинить их. За окном послышался какой-то шум, но Сангстер уже выпал из реальности и поэтому ничего не услышал.

***

— Томас дома? — без приветствия начал Дилан. — Эм, да, — Ава вспомнила, как слышала хлопок на втором этаже. — А какого хрена происходит? — она пропустила Дилана, который уже начинал протискиваться между ней и стеной. — Мне нужно с ним поговорить, — намекнул брюнет. Но Сангстер не отличалась особым чувством такта, так что последовала за парнем наверх. — Томас, открой, — крикнула она, забарабанив в дверь. Дилан молча стоял рядом. Ава бы описала его хмурый вид заезженной фразой: чернее тучи. Но блондин, по-видимому, не собирался открывать сестре, и тогда О’Брайен подал голос: — Томас, пожалуйста… Послышалось какое-то копошение, и странный голос попросил Дилана подойти ближе к двери, но преграждать путь. Тот подчинился. Дверь резко раскрылась, брюнет был затянут внутрь, и прямо перед носом у Авы дверь снова закрылась и была защёлкнута на замок. — Эй, охренел, братец? — возмутилась девушка. — Мне как бы тоже интересно, — ответа не последовало. — Ну и идите на хрен. Оба! На ваши оба хера, чтоб вас! Больно надо мне знать ваши тайны, — надулась девушка, но осталась стоять рядом с дверью.

***

Дилан влетел в комнату Томаса и чуть не упал. Сюда он ужасно спешил и теперь просто растерялся. В пути всё казалось проще, сейчас же всё представлялось до невозможности сложным. Томас отошёл от него и сел на кровать. — Что-то случилось, мистер О’Брайен? — спросил он безэмоциональным голосом. Брюнет уставился на него и нерешительно подошёл, садясь на колени рядом с Сангстером. — У нас с ним ничего не было, — он сложил руки поверх рук блондина. Дилан рассказал, как всё было на самом деле, и виновато потупил взгляд. — Но это меня совершенно не оправдывает… — Верно, — холодно заметил Томас и вытянул руки из-под крепко удерживающих их рук брюнета, вставая и подходя к окну. — Я люблю тебя, — взмолился тот, видя лишь отрешённость во взгляде парня. — Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Хочешь, я буду снизу… месяц? — молчание, — год? — Томас отвернулся от него к окну, — всю жизнь? — отчаяние сквозило в словах брюнета: он понимал, как жалок, и что выставляет себя не в лучшем свете такими глупыми уговорами. «Мог бы придумать и получше» — брюнет опустил голову, не надеясь получить ответ. Томас стоял, словно неподвижная статуя. Худой, но прямой и гордый, волосы слегка светятся в ореоле света, проходящего через прозрачное стекло. Дилан ощущал себя мелкой мошкой. Неужели он потерял это чудо навсегда? Неужели сглупил настолько, что теперь уже не вернуть того, о ком он грезил месяцами, но почему-то не уделил время в самый нужный момент. — Какая разница, кто кому вставляет, если я не могу тебе больше верить? — словно ножом разрезал Томас образовавшуюся тишину. — Мне всё равно, было ли у вас что-то с Кларком. Факт остаётся фактом: ты бросил меня много дней назад. Сангстер рассказал брюнету о том, что чувствовал, когда тот покидал его ради историка, того, кто намеренно выбрал именно этот день, чтобы поцеловать Дилана, ведь знал, что Томас придёт на дополнительное занятие. Дилан мрачнел всё больше по мере рассказа и к его концу был просто не в силах посмотреть на Томаса, посмотреть в его глаза. Слёзы капали, и очки уже давно были в слезах, мешая видеть и так помутневшему взгляду. — Посмотри на меня, — строго сказал Томас, Дилан не смог, и тогда блондин подошёл к нему и присел напротив, приподняв подбородок. О’Брайен ничего не видел перед собой: из-за слёз Томас казался размытым пятном. Но слух брюнета не подвёл. «А жаль» — мог бы сказать Дилан, когда услышал свой приговор: — Всё кончено, — Томас отнял руку от него. Дилан с болью в сердце подумал, что это может быть последним прикосновением Томаса к нему. Именно поэтому он старался запомнить его… Должно быть, кто-то бы посоветовал О’Брайену бороться за любовь до конца, но тот видел: это и есть конец. Томас окончательно порвал с ним и явно не собирался давать ему второго шанса. — Надеюсь, когда-нибудь ты меня сможешь простить… Я буду продолжать любить тебя, несмотря ни на что, и сохраню верность тебе, — надрывающимся голосом сказал брюнет и, поднявшись, на трясущихся ногах вышел за дверь.

***

— Ну, ебульки-теребульки, заждалась я вас, — радостно воскликнула Ава, но тут же заметила состояние Дилана. — Что случилось, воробушек? — она растерялась. — Мы расстались, — тихо сказал правовед и быстро спустился по лестнице, еле-еле добравшись до первого этажа без происшествий. — Ебу дали, что ли? — возмутилась блондинка, вбегая к брату в комнату. Томас проигнорировал приход сестры, мысленно посетовав на то, что не закрыл дверь, как только О’Брайен вышел. — Вы, придурки, дуйте мириться! — сестра была в гневе. — Зачем? — отрешённо спросил брат. — Как «зачем»? — та прищурилась. — Вы единственные геи в моём окружении — раз. Я вас свела — два. Вы идеальная пара — три, — она закопошилась и достала из-за спины какую-то тряпку. — А это четвёртая причина. Блондин разглядел то, что держала в руках сестра. — Ага, симпатичные трусы, — возмутился Томас, разглядывая надпись, располагающуюся ровно в том месте, где находится причинное место у парней. — «Руки кыш: у меня есть парень», — прочитал тот. — Ну, теперь нет, так что можешь носить их сама. — Так, ты тут давай, не усугубляй всё. Не каждый день я тебе такие шикарные труселя дарю, причём с нашивкой, которую я лично присобачила, так что дуй к нему мириться, — девушка прикинула на себя нижнее бельё и с грустью отметила, что оно ей мелковато будет. — Я свобо-о-ден, словно пти-и-и-и-ца в небесах, — проигнорировал сестру блондин. — Иди на хер, пингвин недоделанный, на хер своего О’Брайена, — девушка пыталась его растормошить, но ей не удалось. — Ава, прекрати сейчас же. Мы расстались. Всё, это конец. — Блять, я не готова к этому, — девушка убежала на кухню за успокоительным, поняв, что это и вправду конец.