yes, we were born to make history

Курит Отабек так, что Юре смотреть тошно. Все подстроено: как у него вытягиваются скулы, когда губы смыкаются на фильтре; как он вскидывает подбородок, делая расслабленный выдох, отчего кадык лениво перекатывается под кожей. У него охуенные кисти, и они созданы, чтобы носить митенки и кутаться в дым, зажав сигарету меж пальцев. Курит он так, словно в любой момент повернет голову к камере и отчеканит с томностью в голосе, с какой продают скорее секс, нежели сигареты, рекламный лозунг "Мальборо". Мальборо. Ментоловые. Пафосные под стать обладателю пачки. То-ошно. Легкие у Юры поддевает спазмом какой-то зависти, словно они вознамерились покинуть его бренное тело и переселиться в то, что стоит у стенки, стоит и глотает дым. Курит так, что смотреть тошно. Юра перекатывает на языке подколки и выбирает ту, что самая колючая. - А с раком легких тебе точно не взять золото, любимчик Фрейда. - В каком смысле... - Отабек затягивается и дымом рассыпает слово изо рта, - "любимчик"? - Ну, знаешь... Подсознательное желание сосать хуи - отсюда и сигарета. - Ммм, - губы смыкаются на фильтре в очередной затяжке. "Ммм" - один хренов звук, которого удостаивается Плисецкий в награду за лучшее завуалированное обвинение в пидорстве. От досады он шкребет ногтем пятнышко на джинсе, хмурится; губы сплевывают: - Ну и как вообще? Чего ты куришь? Алтын коротко жмет плечами: - Расслабляет. - Ага. То-то я смотрю, ты такой спокойный. Спокойствие у Отабека завидное, фундаментальное. Такое не разобьешь подколками - это Юра уже понял. Пробовал. А курить никогда. - Яков меня просто за яйца подвесит, если учует дым, - Плисецкий с показательным намерением встает с байка, и Алтын протягивает ему пачку, поддев большим пальцем крышку. - Не-не... Говорю же, Яков с рук учует... И пи-изда. Пачка прячется обратно в карман. У Отабека охуенные кисти, пальцы, которые он подносит к губам и отпускает фильтр, делая затяжку, а затем снова смыкает. Держит сигарету указательным и большим, но в раскрытой ладони, как эдакий байкер из Техаса, что промотал куртку в пыли с дорог, нашкреб налички в карманах ровно на пачку и ладонь держит раскрытой, чтоб на нее водрузить целый мир. Поправочка - байкер из Казахстана. Ну тошно. Курит он так, что Юре хочется выдернуть из рук сигарету. Наплевать на собственную брезгливость и сдавить губы на фильтре, поверх чужой слюны. И это какое-то щипкое, очень подростковое ощущение. Плисецкий перехватывает его руку у запястья, надавив большим пальцем так, словно прощупывает пульс, и Алтын чуть поворачивает кисть, позволяя затянуться. С митенки пахнет металлом клепка, и дым облизывает ментолом нёбо. - А волосы? - без особого участия спрашивает Отабек. Юра трогает языком дым во рту - горько, как полыни пожевал - и выпускает, булькнув - сдув щеки. Руку он все так же держит на запястье Алтына, и под подушечкой большого пальца ощутимо бьется жилка. - А что волосы? - запястье Юра отпускает, додумавшись убрать прядь с лица за ухо. - Да ладно, хуй с ними. Алтын затягивается и приподнимает подбородок, выпуская дым над головой Плисецкого. Опять, опять это показательное "Смотри, какая у меня идеальная линия скул и шея, которую хочется обхватить, как пальцами - сигаретную глотку". За выброшенный окурок Плисецкий так отчаянно цепляется взглядом, будто провожает возлюбленную, шагнувшую с крыши - брови гнет, и вот еще один градус излома - и выражение Вселенской обиды на лице. - Ну, бля, куда-а... Я хотел еще разок затянуться. Отабек щурится насмешливо и хмыкает, а губы те же - не улыбнулся. Он выуживает из кармана и держит перед собой пачку, а расстояние до живота Плисецкого можно измерить в трех - этого достаточно, чтобы нарушить границы личного пространства. Юра поднимает ладони вверх на уровне плеч, локти прижав к торсу, мол, руки мои не коснутся этого дерьма. - Прикури сам, - губу кусает, додумывает: "Плиз". Отабек подцепляет сигарету из пачки зубами, у Юры на зубах плавится с желчью: "Позер, бля". Щелкает зажигалка. Отабек выдыхает, отвернувшись, чтобы не кутать Плисецкого в дым, перекатывает в пальцах сигарету, зажимая между средним и указательным, и выставляет ладонь прямо перед лицом, чтобы удобнее. Му-дак. Юра поправляет волосы, заправив за уши с обеих сторон, и тянется губами к фильтру. Это кажется чем-то интимным, как есть с чужих рук. Курить с чужих рук. У Отабека кончики пальцев холодные - задевают губы. И вот это уже лишнее, заставляет отпрянуть. Юра перекатывает во рту дым - щеки изнутри холодит мятой, на кончике языка густеет горечь - и выдыхает, расслабив губы, в лицо напротив. Столь невозмутимое лицо, что хочется его возмутить. Отабек не морщится, говорит: - Ты куришь не взатяг. Кадык чешется от подкатывающей к горлу злости, но Юра ее сглатывает. Расстояние между ними в три пачки сигарет, в один штамп взаимности, в один шаг - Плисецкий переминается с ноги на ногу - две пачки. - А как? - Тяни в легкие дым, чего ты его за щекой гоняешь. Плисецкий прыскает от смеха, поясняет: - За щекой, - проводит демонстрацию гейской шутки в копилку: подпирает изнутри языком щеку с приоткрытым ртом, толкнув кончиком кожу; усмехается: - Ну, ты понял. - М-м-м. Опять этот хренов звук. Плисецкий понемногу закипает от злости, она вязко переливается где-то под ребрами, но еще теплая, не горячая, не той кондиции, чтобы ее выплескивать. Алтын затягивается - сколько можно, уже глаза мозолит своей показательной охуительностью. Ему все же с большим успехом довелось бы продавать секс, нежели сигареты, потому что Плисецкий смотрит, как он с упрямством навязчиво-всплывающей рекламы наклоняет голову, тянется к его рту: - Открой. Губы мажет теплым дыханием, Юра делает вдох - легкие дырявые совсем, и он захлебывается то ли от чужой наглости, то ли от дыма, так что голову заливает и кружит. Отабек не отстраняется, и от дистанции остается одно воспоминание, от которого губы колет. На выдохе Юра разобьет ему лицо. Поцелует костяшками скулу, чтоб не повадно было. Ударит. Выдох. Поцелуй выходит с привкусом неуверенности, с риском быть застуканными, с горечью сигарет, а скулы как от приторного сводит. Юра жмурится, цепляется негнущимися пальцами за ворот отабековой косухи, чтобы тот не отвертелся, и целуется неумело, жарко, под язык набегает слюна. У Отабека холодная до мурашек ладонь, которую он кладет ему на затылок - сейчас оттолкнет - от этой мысли ребра изнутри крошатся, осыпаются, колят и дышать больно. Губы режет леска слюны, от этого стыдно, и лицо горячее, и ладони. У Алтына они холодные непозволительно и гладят пальцами по затылку. Он целуется по-другому. Не так, не жадничая. Прихватывает губами нижнюю губу, лизнув, мягко забирается в краешек рта. Он целуется одуряюще хорошо, и Плисецкий с жаром выдыхает ему в губы - занозу, крючок из легких выдернуло, а они дырявые совсем и голова все равно кружится. Юра мысленно ставит галочки: пидором обозвал - ноль реакции. Дал намек - ноль реакции. К губам прижался - реакция? Плисецкий чуть разжимает побелевшие костяшки на вороте куртки Отабека - не убежит; жмется ближе и, пристав на носках, трется о бедро. Потом поднимает очень красноречивый взгляд, и Отабек, облизнув губы, говорит: - Юр. Это телефон в кармане.