yes, we were born to make history

По паркету с неодобрительным скрипом ножками проходится стул - Юра подтаскивает его, развернув спинкой к столу, и опирается на нее локтями, усевшись. Спрашивает: - А больно? Отабек смотрит на него исподлобья, выкладывает на стол из рюкзака бумажные полотенца и тюбик вазелина, говорит: - Больно. Следом на столе оказываются в упаковочке несколько длинных игл, флакончик с черной краской, крафт-пакет одноразовых резиновых перчаток и бутылек мыльного раствора. Юра подцепляет пальцами одну из игл, вертит в руках, шурша пленкой и фыркает: - Ну, не мог, что ли, подбодрить и соврать? Больно, тоже мне... Больно - это когда оба запястья сломаны. Я тогда так убрался на рампе, что три недели не то что дрочить не мог, даже ширинку спокойно расстегнуть, чтобы поссать! Отабек отбирает у него из рук иглу, кладет в ряд к остальным, создавая среди предметов на столе порядок, только ему известный, и скучающим тоном тянет: - Это больно, Юр. Но ты потерпишь, не сомневаюсь. Юра фыркает и подбирает под себя ноги, складываясь на стуле чуть ли не втрое. С кухонной тумбы на него смотрит дурацкая солонка в виде крошечного человечка - и прищур у него такой, словно он обо всем непременно доложит деду. Да, думает Юра, расскажи ему, что его внук гей и принимает отчаянные попытки завербовать в ряды пидоров своего друга. - Ты решил, где бьешь? - А? Д-да, - Юра вытаскивает из кармана шорт телефон, чтобы показать эскиз татуировки, и судорожно соображает, где он ее собирается бить, потому что на самом деле ни черта он не решил. Картинка быстро отыскивается среди сохраненных, и Плисецкий, вместо того, чтобы развернуть экран и протянуть руку через стол, слезает со стула и встает позади Алтына. Одну руку он кладет ему на плечо, нависнув и притеревшись поближе, а другой выставляет перед их лицами телефон: - Во! С экрана нарочито корявый кот с ехидством показывает фак. Юра своим выбором доволен. Отабек хмыкает - то ли он усмехнулся, то ли чихнул, будто у него аллергия на юмор - и забирает телефон из рук. Кладет на стол, уточняет: - Такого же размера? - Ага. Поверх экрана Алтын накладывает трансферную бумагу - она отлично просвечивает - и принимается аккуратно обводить ручкой контур. Юра стоит за его спиной, смотрит и наклоняется вперед, намереваясь уложить подбородок ему на плечо, но успевает в мыслях дать себе оплеуху за такие действия. Руками Плисецкий опирается на спинку стула и голову все же чуть наклоняет. От волос Отабека пахнет солоноватым табачным дымом, ощутимо пахнет, как если бы он сигарету из зубов не выпускал, и по-странному пахнет чем-то травянисто-мятным и горьковатым, словно он проводил часы вдоль побережья, кутаясь в запах цветущего розмарина, а потом вернулся в Москву - а она, как жена ревнивая - стремилась как можно скорее задушить городским смогом. Юра краснеет так, что веки печет от стыда, и, задержав дыхание, едва касается кончиком носа волос на чужом затылке, хочет незаметно проглотить этот запах, но Отабек вдруг коротко встряхивает головой, чуть ли не боднув макушкой по лицу: - Юр, не сопи над ухом. Юра отшатывается, нервно заправляет несколько раз за уши отросшие волосы и принимается греметь чашками на полке с посудой. Надо глотнуть воды - во рту пересохло от влюбленности. Дурацкая такая влюбленность. Юра ее душил, и пробовал, горячую, в ненависть переплавить, да все без толку. Когда в феврале Отабек появился на споте - крытой площадке - у Юры аж скулы от злости свело. Среди райдеров там Плисецкий был самым мелким и право кататься буквально отвоевывал - и насмешки терпел, и даже один раз подлую подножку словил на хаф-пайпе. Так и не сдружился ни с кем, но право кататься отвоевал. А потом появился Алтын, мрачноватый, хмурый, и никто ему и слова не говорил, когда он заваливал элементарную трешку или срывался на рампе на лип-трюке, и даже лузером не обзывали. Плисецкий закипал от такой несправедливости. Однажды Алтын так навернулся с рейла, что у Плисецкого самого фантомной болью заныли колени, но и злорадство тогда приятно коснулось. Юра хотел было ему указать на ошибки с надменным ехидством, но он даже имени его не знал - вертел на языке с десяток расистских словечек, вроде "узкоглазый", потом огляделся и еще троих насчитал, "узкоглазых". Подумал, что Москва не резиновая, а еще подумал, что выкрикни он подобное - и в азиатской крови разгорится жажда равенства: наедут на него вчетвером, сплоченно, не взирая на разную национальность. О том, какой Отабек национальности, Юра тем же вечером спросил в лоб. Алтын курил, сидя задницей на скейте и глупо вытянув вперед ноги, не удивился, не нахмурился, высыпал дымом изо рта: "казах". Юра тут же съязвил, мол, на доске кататься - не на лошади скакать. Отабек отмолчался, и Юра подумал, что у него с русским тяжко, но нет. Оказалось, что учится он в РУДН по специальности "Высокоточное оборудование машиностроительного комплекса". Плисецкий погадал, кем он будет работать с таким образованием - слесарем или инженером. Отабек сказал, можно и то, и другое. Отабеку оказалось восемнадцать, а выглядел он не старше Юры, разве что выше на пол-головы. Еще Отабек оказался не жадным и сигаретами делился исправно каждый вечер, пока Юре по лбу не настучал дед, учуяв дым. Юра так и отнекивался - не курил, рядом стоял. Рядом стоял, пока Отабек регулировал ему кингпин - у Юры ключ на четырнадцать где-то затерялся. Алтын закатал рукава толстовки, и у него по левому предплечью вытянулась стрела, наконечником к запястью - простецкая, черными чернилами, но красивая. Юра покусал губу, потрогал внаглую пальцами, спросил, когда и где набил. Отабек ответил, что сам. Они и не дружили вовсе, но в марте Алтын подарил ему колеса новые, толковые - старые совсем истерлись - и брелок для ключей в виде излюбленного Плисецким стикера из ВК - головы тигра. Сущая пустяковина, говорил себе Юра. А приятно. Терзать Гугл запросами "что делать если ты гей" было впору, когда они лежали на пыльной, солнцем нагретой рампе - та мягкостью к потной спине так и липла, уговаривая не вставать ни за что - и Отабек задрал на голову, как футболист, майку, спасая глаза от света, а у Юры во рту как-то мигом пересохло, и свою он также на голову натянул, только чтобы не видеть подтянутый живот, чтобы перед глазами только пятна леопардовые с принта, а не мышцы, перекатывающиеся под кожей на глубоком вздохе. Или когда в метро по полудню они ехали к Алтыну в общагу, потому что тот телефон забыл, и толпа, втиснувшись в вагон, притиснула их в углу. Отабек качнулся, мазнув губами по уху, извинился. Юра ткнулся, нарочито случайно, носом в ключицы - футболка пахла потом, сигаретами и, не слышно почти, чем-то мятным - и подумал, что тоже мог бы извиниться: за стояк, например. Но подобный запрос браузер Плисецкого познал намного позже. Когда он дрочил в душе, кусая губы, на которых еще был привкус от поцелуя. Отабек тогда сдал последний зачет, держал в кармане билет до Алма-Аты, и фонари на набережной светом слезились от счастья. Юра держал его за ворот майки, чтобы не свалиться с парапета, и целовался так, что дыхание перехватывало, и на волосы лип узором запах сигарет, а на языке жглось спиртное. С ума Плисецкий сходил, как поезд с рельс – со скрежетом и катастрофическими последствиями, без единой возможности сорвать стоп-кран или сдать назад. И казалось, что вот сейчас, сейчас, чуть-чуть еще - и головой в щебень, до кровавого месива, вдребезги, так, что от нее ничего не останется. Но вот он стоит посреди кухни и голова на плечах все та же, целехонькая, а перед глазами чужой выбритый затылок, который так хочется прочесать пальцами, и смуглые плечи в вырезе черной майки, и... - Ну, что? - ручка клацает колпачком по столу, Отабек оборачивается через плечо. - Где бьем? Отчаянные времена требуют отчаянных мер - Юра цепляется в мыслях за первое же место на коже, которое не заметит под одеждой дед: - На бедре, - он показательно задирает край свободных шорт. - Вот. Отабек хмурится: - Юр, ты уверен? Там кожа... - Я тебя фронтсайд делать научил?! - Юра выжидающе заламывает брови. Отабек кивает: - Научил. - Во-от. И ты мне за это татуху обещал. Не отвертишься. Отабек кивает еще раз, говорит: - Садись тогда. И шорты... - он мнется, но уверенно заканчивает: - Подверни. - Если надо снять... - Подверни, Юр. - Ок. Свободные шорты Плисецкий закатывает на правом бедре до упора вверх и садится на стул, и Алтын с невозмутимым лицом опускается перед ним на колени. Все его действия пропитываются в глазах Плисецкого толикой порно высокорейтингового содержания: как он рвет зубами крафт-пакет с перчатками и аккуратно надевает их на руки, как он брызгает на кожу каким-то раствором и прикладывает трансферную бумагу, разглаживает. От его прикосновений пробирает теплая, приятная щекотка, стягивает живот, и Юра закусывает изнутри щеку. Контур садится на коже отлично, даже обрисовка не потребуется - четкие линии. Кот, показывающий фак. Отабек поднимает взгляд на Юру, держа того за коленку, и учтиво интересуется, правильно ли лег рисунок: - Вот здесь? - Д-да, - голос звучит сдавленно совсем, и Юра показательно прочищает горло, покряхтев, покашляв. - Да, так. Алтын растирает пальцем мазок вазелина, который липнет к коже приятной прохладой, стягивает ладонью бедро и, обмакнув иглу в краску, наносит первую точку, укол. Юра хочет рефлекторно свести колени, дернуться, но Отабек держит крепко. Боль едкая, горячая - въедается в нервные окончания и ощутимо жжет. И секунды тикают с каждым уколом иглы - больно, больно, больно. Закушенная изнутри щека почти немеет от давления зубов, Юре буквально хочется проскулить и проскрести ногтями по краешку стола, но он стоически терпит, и пальцы на ногах скручиваются тугими улитками от невозможности сдвинуться с места. Бьет Отабек профессионально почти, очень точными движениями, что и сукровицы нет, и спустя минуту острые прикосновения иглы из точечной боли переливаются в легкое жжение. Весьма терпимо. Можно сосредоточить внимание на рисунке - чернила уже втравили под кожу левое ухо кота и немножко от линии морды. Отабек стирает салфеткой излишки краски - от острой боли почти ничего не остается, разве что печет слегка. Юра внимательно смотрит на пальцы, затянутые в черные перчатки, как они аккуратно бьют иглой по коже, а другая ладонь с мнимой заботой и даже по-хозяйски как-то обхватывает бедро, и ощущает колоссальный резонанс от происходящего. Он не видит, но почти уверен, что Отабек закусил губу, как он всегда делает, когда увлечен чем-то. Он закусывает губу - губы у него всегда сухие, с паутиной розовых трещин, обветренные, - и хочется потрогать их пальцами, посмотреть, как они смыкаются на фалангах, касаясь содранных костяшек, и надавить подушечкой на корень языка, чтобы выдавить недовольный стон. Интересно, как Отабек стонет? У Отабека холодное, невозмутимое лицо и по-детски любопытные глаза, и весь он такой отстраненный, неприкасаемый - Юра возбуждается от этой мнимой дистанции дико и каждый вечер прогибается под своим воображением, представляя, как Отабек впутывает пальцы в его волосы и говорит... - Юр. Не это он говорит, но Плисецкий в ужасе опускает глаза сперва на свою ширинку - не критично - и затем сталкивается взглядом с Алтыном. У того прядь волос неудобно спадает на глаз, и он безуспешно пытается ее сдуть, сложив губы, а затем просит: - Юр. Поправь, будь другом. - Да не вопрос. Юра неосознанно задерживает дыхание, и внутри все ужасающе неспокойно, похоже на дрожь, но он тянет руку и медленно зачесывает назад со лба жесткие темные волосы, касаясь с опаской. Прядка снова сваливается на глаза, и Юра, выдохнув, запускает пятерню в чужие волосы, пропуская их меж пальцами, будто гладит или расчесывает, и на секунду задерживает ладонь на бритом затылке, приятно покалывающем подушечки пальцев. У Алтына совершенно нечитаемое выражение лица: он не хмурится и не отстраняется, смотрит прямо в глаза, приоткрывает рот, чтобы что-то сказать - "убери руку", например - и тут же смыкает губы. Кончиками пальцев Юра гладит короткостриженный затылок, и грудь изнутри распирает что-то невыносимо теплое, добираясь щекоткой неловкости до самой шеи. Это становится конкретизацией: у Отабека пахнущие дымом жесткие волосы и мягкий взгляд, и теплая ладонь - большим пальцем он слегка гладит по бедру - и он смотрится до безобразия хорошо, просто сидя меж разведенных ног Плисецкого. Тишина растягивается на три гулких удара сердца, когда Отабек медленно, не разрывая зрительного контакта, ведет рукой по бедру вверх - ребро ладони упирается в шов, и Юра немного подается бедрами навстречу - Алтын сжимает ладонь, огладив кожу пальцами. Плисецкий бросает затею вычитать на его лице негласное согласие, сжимает в кулаке его волосы на холке и наклоняется за поцелуем - губы слепо мажут по подбородку и краешку рта. Отабек дергается в попытке привстать, и Юра сползает к нему на колени со стула, отчего тот с грохотом отъезжает ножками по паркету. Алтын поздновато принимает попытку к бегству и, упираясь босыми пятками и ладонями в пол, пятится назад, пока не ударяется затылком о кухонную тумбу, и шипит в поцелуй, зажмурившись. Юра цепляется обеими руками за столешницу, интуитивно создавая барьер по бокам от Отабека, удобнее устраивается у того на бедрах и сипло выдыхает: - Бля, извини. Отабек непонимающе заламывает брови: - За что? Юра гладит его ладонью по ушибленному затылку: - Тебя так сильно приложило, что ли? Что ударился - извини. Отабек снова упирается ладонями в пол, вытягивая шею, и Юра тянется к его лицу, жмется щекой к щеке и с небывалым довольством подцепляет зубами кольцо сережки, оттягивая мочку. Алтын выдыхает так шумно, будто у него занозу из легких выдернули и он обреченно принял поражение и скорую смерть от кровопотери. Он сдается - лязгает резина перчаток - Отабек стаскивает их с рук и запускает теплые ладони со спины Юре под футболку. В кухню через открытую дверь балкона заваливается душное лето, ревностно выжимая остатки жары из августа, и рисует липкую испарину по телу. Юра буквально дуреет от того, что Отабека можно касаться, не по-дружески совсем касаться, жадно жаться губами к губам - они у него вечно-обветренные, и кончик языка находит металлический привкус от скусанной ранки; дуреет от того, что можно безнаказанно прикусить кадык, провести носом под скулой, мазнуть по щеке губами - она колется едва-едва от щетины; можно положить ладонь ему на живот, запустив руку под майку, и гладить пальцами напрягающиеся от касаний мышцы. Поцелуй выходит головокружительно долгим, и кровь под кожей сладко пенится и шумит в ушах, а голые колени липнут к паркету. Отабек гладит ладонями его спину, и подушечки пальцев стежок за стежком прошивают позвонки приятной дрожью. У Плисецкого румянец ссыпается с щек до самых ключиц, не трогая бледные плечи, он переминается на слегка затекших от положения ногах и толкается бедрами, чтобы потереться пахом о пах. От этого становится по-сладкому стыдно, и Юра тычется лбом к щеке Отабека, горячо выдыхая в шею. Футболка кажется возмутительно лишней, и Плисецкий ее с себя стягивает через голову, подцепив со спины, но Алтын ловит его руки, не позволяя снять. - Юр, - голос у Отабека другой совсем, хриплый, будто рот у него полон снов, и взгляд острый до ломкости иглы, что Юру прошивает и смущением и страхом. Он кладет ладони Отабеку на плечи, словно надеясь удержать на месте, и сглатывает набирающий витков паники комок в горле. - Что? Я делаю что-то не то? Алтын коротко поджимает губы - раскрасневшиеся от поцелуев, они ему категорически не идут - и тяжело выдыхает. - Не хочу, чтобы ты потом мне в глаза избегал смотреть. От этих слов сомнения в голове Плисецкого распускаются, как по швам развязанные, он расслабляется и снова запускает руки под чужую футболку, ухмыляясь. - Ты идиот? Моргни, если "да". Отабек, как и положено, моргает, и Юра тянется губами к губам, влажно целует и вкладывает ему в рот тихое, но уверенное: "Ты мне нравишься". - Очень нравишься, - зубы подцепляют сережку, отчего Отабек шумно втягивает воздух. Юра трется носом о его щеку, отрывисто выдыхает: - и я... хочу... Отабек не дает договорить и заплетает поцелуй паутиной кровавых жилок, кусая губы. Злосчастную футболку все же удается снять, а чтобы больше походило на взаимность, нежели сомнительное совращение казахов, Плисецкий ловит за своей спиной руки Алтына, стягивает запястья и ведет его ладони вниз. Последний намек улавливает, задерживает руки на пояснице и поддевает пальцами резинку шорт, еще немного колеблется, но Юра кусает его за нижнюю губу, и тогда уже Отабек беззастенчиво сжимает ладони на заднице. Еще одним доказательством взаимности выступает недружеский стояк, который ощутимо упирается Плисецкому в бедро, и он усмехается своим мыслям в поцелуй, толкнувшись. Юра намечает место на сгибе шеи, где беснуется пульс, прихватывает кожу зубами и не разжимает до тех пор, пока Отабек не издает низкий, приглушенный стон. Он красиво стонет, не так совсем, как Юра себе представлял, но так, что можно записывать и, поставив на repeat, дрочить до подгибающихся пальцев на ногах. Но зачем, если вот он, Отабек, горячий, с взъерошенными волосами, и в ямке меж ключиц у него прячется сигаретный дым - Юра ведет языком от ворота майки до уха, по-звериному прихотливо слизывая запах, и шепчет: "сними". Отабек глупо спрашивает: - Ты уверен? Плисецкий не в силах запереть во рту подколки: - У тебя три соска, что ли? Юрта набита на груди? Снимай. Ничего криминального под майкой не оказывается, только тонкий белый шрам на ребрах. Юра жмется потной грудью к потной груди, переминаясь на саднящих от ерзанья по паркету коленях, пальцами подцепляет пуговицу на джинсах Отабека, но тот перехватывает его руки и совершает отвлекающий маневр: мягко целует за ухом. Плисецкий, млея, подставляет губам шею, и это ни капельки не мешает ему расстегнуть ширинку и бесстыже просунуть руку под чужие джинсы. Отабек весь как-то напрягается, дергается, согнув колени, и больно стягивает в кулаке Юре волосы, но тут же ослабляет хватку и гладит, будто извиняясь. Юра подносит ко рту и показательно облизывает ладонь, широко очертив языком, и Отабек мажет влажными губами по костяшкам, за неимением возможности целовать его рот. Плисецкий готов влюбиться в этот момент, когда Алтын откликается на его прикосновения и выдыхает в поцелуй, когда он жмурится и накрывает его ладонь своей, когда он гнется и его живот подрагивает на выдохе. Содранные коленки зудят, натертые о шершавые доски паркета, Юра сползает с Отабека, намереваясь встать на ноги, и перебирает в голове более подходящие локации, нежели кухня: не хочется начинать отношения с ебли на полу. Но все оборачивается несколько иначе: они целуются, стоя на коленях друг против друга, целуются лениво и влажно, и Юра пробует лизнуть кромку зубов, прихватить кончик языка, углубляя поцелуй. Это кажется непозволительно интимным и вытесняет из головы все мысли, оставляя только оголенные, что провода, эмоции. Плисецкий, нервный, горячий и вертлявый, как никогда, близко жмется, и кожа ему кажется липкой от того, что он плавится от стыда, когда подается грудью немного вверх, чтобы потереться сосками, чтобы притереться к Алтыну еще ближе, чтобы склеиться с ним намертво. И это не должно быть настолько охуенно, но от чего-то есть: Отабек двигает ладонью медленно и отрывочно, кусает за щеку и рассыпает по затылку колючие мурашки, выдыхая в шею. Одуряюще хорошо, что хочется проскулить от восторга. Юра окончательно стаскивает до колен ставшие слишком тесными шорты - для стыда места не осталось - заменяет ладонь Отабека своей и дрочит быстрее. Ему чертовски хорошо, потому что чужие губы зацеловывают подставленную шею, и он кончает, как-то плаксиво всхлипнув, только от того, что Алтын грубо оттягивает волосы, что нервы вспыхивают искорками боли, и в контраст невыносимо нежно гладит пальцами под скулой. Юра тычется приоткрытым ртом в плечо Отабека, ровняя дыхание, кусает за бицепс и расслабленно оседает на пятках в блаженной полувлюбленности, в неге комфорта, довольный почти всем: челка липнет к взмокшему лбу, и Отабек зачесывает ее назад, погладив по волосам. Плисецкий лениво водит влажными губами по животу Алтына, бездумно оглаживает ладонями бедра, а затем просовывает пальцы в петельки для ремня и стягивает джинсы. Его слегка забавляет, как дергается член, когда он выдыхает на него и прикасается кончиком языка к уздечке, и ему на удивление не противно. И Отабек - он кажется очень красивым: прикрытые веки, взъерошенные волосы, щеку ему целует блик света, и Юра почти ревнует и прикусывает его тазовую косточку, а зубы соскальзывают от слюны и остается только лениво зализывать кожу. Алтын кончает, стиснув в кулаке волосы Плисецкого, и кадык у него перекатывается со сдавленным стоном, будто низкое, прикусанное "р" растаяло где-то под языком. Юра задирает голову, чуть отстраняясь, когда кожу на груди обжигает вязким каплями. У Отабека очень виноватое лицо, и он цапает со стола бумажные полотенца, с тем же виноватым видом мягко проводит Юре под ключицами салфеткой. Плисецкий ее отбирает, вытирается сам и бросает: - Да мне не противно. Нормально все. Лицо Отабека снова обретает нечитаемое выражение, а поцелуй отдает щипким вкусом извинений, и Юра брезгливо почти изворачивается, натягивает неловко шорты на свою бледную худую задницу и вытягивается довольным котом прямо на полу, мелкий сор которого покусывает кожу меж лопаток. А перед глазами потолок в разводах отсыревшей со временем побелки - они складываются в рисунки, что узоры предсказаний кофейной гущи в перевернутой чашке, и среди них никак не отыскивается подходящей подсказки. Отабек, просунув голову в ворот майки, говорит: - Юр, пол грязный. - Да похуй. Баночка с чернилами свалилась со стула, и внушительное пятно вгрызлось в паркетные доски. Плисецкий подползает на четвереньках к месту происшествия, тщетно пытается вытереть пол бумажными салфетками - они скоро впитывают краску одна за одной - Алтын рядом собирает разбросанные перчатки, и иглу, и салфетки. - Деда вернется через два часа, и нам пизда, - уныло тянет констатацию факта Юра. Отабек заверяет, что они все отмоют. И правда, они справляются меньше, чем за час, и Плисецкий недовольно сопит и не перестает сплевывать ругательства, елозя тряпкой по паркету. Затем Алтын, как-то спохватившись, усаживает его на стул, закатывает шорты, и заботливыми касаниями смазывает антисептиком недобитую татуировку, и оборачивает бедро пленкой. И все ироничным образом повторяется: Юра гладит его по затылку и спрашивает, когда они закончат. - Что? - Кота. - А может, так оставим? У выбитого кота имеется ехидная морда и не хватает красноречивого жеста. Отабек склоняет голову, словно ластясь от поглаживаний, и говорит: - Когда заживет - закончим. Юра подначивает: - И повторим? Отабек, подумав, закусывает губу, уверенно кивает и целует острую коленку, оставляя на ней: «Ты мне тоже очень нравишься, больше, чем нравишься».