yes, we were born to make history

Юра шмыгает носом и болезненно морщится. Нос саднит, и противно чешется над губой от засохшей крови. А голова тяжелая, будто на нее водрузили корону, присудив гордое звание вселенского неудачника. Небо налегает серостью на выщербленные стены многоэтажек, хмурится в отражении оконных стекол и гладит сырой от дождя асфальт, вздымая с дорог запах сырости и пыли. Юра на проверку шмыгает носом еще разок, сидя на промозглом бордюре - шорт не жаль, правая штанина и без того вымазана в грязи - и, облизав пальцы, неуклюже размазывает запекшуюся под носом кровь и утирает краем футболки. Юре шестнадцать: по карманам рассованы юношеский максимализм, немного мелочи и смятые сигареты; на ногах потертые кеды; под ногами - скейт. Юре по-прежнему шестнадцать, когда он с размаха бьет незнакомого парня доской по голове - и это круто: слышен гулкий стук по черепной коробке - очевидно, совсем полой - слышен визг поражения, и восхитительно сладко разливается по венам адреналин. Это потом, когда наступает момент присесть и отдышаться, обессиленно зло просверлив спины убегающих противников, наваливается усталость, тяжелая, зверская. Кисть руки ноет немного - Юра сгибает и разгибает пальцы, любуясь сбитыми, покрасневшими костяшками, и думает: с хера ли левая? Он же правша. Вот если бы бил правой, гляди и потяжелее удар бы вышел, смачнее. Духота августа к вечеру сбежала, и к спине липнет неприятной прохладой сырой воздух, холодит лоб и щеки, и, совсем уж противно, крадется к пояснице от бетона под задницей. Юра ежится и подбирает к груди колени, уперев в них и свесив локти. Редкие прохожие чем-то напоминают рыб в аквариуме, медленно и бездумно "плывущих" под толщей воды; у горизонта наползает туман и размывает макушки высоток, и все кажется серым, безмолвным, даже гул автомобилей оседает эхом, крошится прямо на плечи диким спокойствием - сиди и не шелохнись. Юра сидит, тупо уставившись перед собой, когда позади него раздается шорох колес по асфальту и характерный щелчок скейта. Отабек хлопает его по плечу и перемахивает через бордюр, привалившись рядом. От него веет строгостью и еще немножечко - сигаретами. - Юр, что-то слу... Случилось. Отабек, завидев разбитый нос, хмурится и вскакивает с бордюра. Плечи у него напрягаются. Юра поднимает голову и гнусаво тянет: - Я домой с таким еблом не могу пойти. Отабек кажется взволнованным, но как-то спасительно уютным - в толстовке, засранец, тепло ему - Юре хочется по-детски требовательно потянуть его за рукав и ткнуться лбом в живот. И чтобы по голове погладили. И чтобы не болело. По голове его Отабек не гладит, но присаживается перед ним на корточки и аккуратно, с невыносимой заботой берет лицо в ладони: - Блин, Юра. Как ты умудрился? С кем? Из-за чего? Нос-то цел? Нигде ничего не сломано? Дышать можешь или совсем тяжело? - Да ничего не... Ай! Отабек несильно давит пальцем у переносицы, и Юра шипит сквозь зубы, мотнув головой, и рефлекторно бьет его по руке. - Прости. - Ничего не сломано, я погуглил. Просто капилляры, видать, лопнули. Вон, смотри, даже кровь перестала идти. Отабек гладит костяшкой, едва касаясь, по щеке и хмурит брови: - Все равно, в больницу надо. - Не надо. Говорю ж, погуглил уже. Щас бы умыться, холодное приложить. И потом тоже, каждые полтора часа компресс прикладывать, чтобы отека не было. Я просто не могу сейчас домой, деда, он... Ну, разозлится страшно. Отабек тяжело вздыхает и Юра усмехается, шмыгнув носом: - Да ладно, Бек, ну че ты! Подрался, с кем не бывает! До свадьбы заживет, типа! - Понятно. А из-за чего? Юра шкребет ногтем корку на содранном колене с небывало сосредоточенным видом и буркает себе под нос: - Блондинкой. Отабек накрывает его ладонь своей и отводит руку в сторону, подальше от занятного ковыряния болячек, и переспрашивает: - Чего? - Блондинкой назвали! - голос у Юры гнусавит из-за отекшего носа, и он то и дело едва слышно сопит, от злости ли или от трудности дыхания. - Нет, они меня просто провоцировали, блядь! Сперва эти вот мерзкие шуточки! Про волосы и всякое... С девчонкой они меня спутали, ага, щас! Потом за шорты уцепились! - Юра возмущенно поддевает край леопардовой штанины. - Пидорские они, видите ли! Нет, они меня натурально пидором обозвали! Отабек меняется в лице - тоненько, но сквозит недоумение в изломе нахмуренных бровей - не каждый день услышишь от своего парня, что он, видите ли, не гей. Юра, подумав, добавляет не своим голосом, а нарочито серьезно: - Это оскорбительно. Учитывая, что я вообще-то... - Юра кусает губу: интересно, как оно прозвучит? - Что я вообще-то бисексуал. Звучит так себе. Отабек хмыкает как-то снисходительно, и Юра спрашивает: - Че? - Ничего. С кем подрался-то? Юра вспыхивает: - Да я впервые видел этих уебков! Говорю же, приебались просто! А я не стерпел. Я такого дерьма терпеть не стану. Их двое было. А я помню, ты учил, что если противник сильнее, то нет ничего зазорного в том, чтобы использовать сподручные средства... Булыжник там... Я одного просто доской... - Юра хватает скейт и показательно, резко взмахивает им в воздухе, - прям по еблету! Правда, в нос мне раньше прилетело, это я уже потом... - Юр, я тебя ничему такому не учил... - сконфуженно вставляет Отабек. - А, да? Ну, значит, читал где-то... Да похуй. Отабек, лизнув подушечку большого пальца, с деловитым видом вытирает блеклый мазок крови над губой, и Юра морщится и раздраженно буркает: "Ну, че ты, как мамка, ей-богу!", - но лицо не отводит, терпит. Только ежится в очередной раз от прохлады, а руки у него предательски покрываются гусиной кожей. Отабек встает и очень шустро стягивает с себя толстовку - Юре малость неловко наблюдать за этим снизу вверх, сидя на бордюре, и он не успевает открыть и рта, когда его голова оказывается продета в ворот кофты. Он хочет возмутиться, отмахнуться от навязчивой заботы, процедить сквозь зубы, что он не девчонка и ему такого вот не надо, но малодушно и очень уж быстро млеет: толстовка теплая-теплая, уютно-безразмерная, и Юра рад в нее кутаться. Он поднимается с бордюра, ухватившись за протянутую Отабеком руку, и небрежно отряхивает от пыли шорты: - Ты сам-то не замерзнешь? - Да я в джинсах, к тому же разогрелся немного, пока добирался до тебя. Так спешил, что ли, думает Юра. И на удивление, эта мысль тоже греет. - А ты в одних шортах, - продолжает Отабек и цокает языком. - Не май месяц на дворе. - Конечно, блядь, не май. Сентябрь. Днем жарко было, я ж не знал, что к вечеру так похолодает. Юра прячет руки поглубже в рукава и зарывается носом в ворот толстовки. Толстовка пахнет одуряюще приятно, пахнет табачным дымом и, совсем капельку - парфюмом; она пахнет Отабеком, но Юра - нарочито брезгливо и, спрятав улыбку в вороте, - бросает: - Воняет сигаретами. Отабек спохватывается: - Точно! Притягивает Юру, сцапав за ткань толстовки, к себе и просовывает руки сразу в оба кармана, чтобы нашарить пачку и зажигалку. Юра склоняет голову и пристыженно замечает, что ворот испачкан кровью, и трогает пальцами вспухшую ссадину у подбородка. Не болит почти. Отабек ловко щелкает зажигалкой. Юра смотрит почти завороженно: как он прикуривает, как он, нахмурившись, делает затяжку, вальяжно выдыхает дым через нос. Как у него это выходит - курить и выглядеть при этом настолько охуенно - аж зависть берет. - Ну-ка, дай и мне одну. Отабек показательно скрещивает руки на груди и становится похож на собирательный образ тех парней, с которыми матери наказывают милым девочкам не связываться: левая бровь рассечена, сигарета зажата в зубах и штампиками дурной юности - самопальные тату и хеликс. Знали бы они, как этот с виду "плохой парень" смущается и испуганно шепчет: "Увидят же", - стоит Юре зажать его в угол и требовательно тянуться губами к губам. Увидят – пусть завидуют. - Ты после меня на метро успеешь? - Ну-у... Нет? Деда заберет. - Вот, - Отабек очередной втягивает сигаретный сантиметр и стряхивает пепел. - Как я потом объясню Николаю Степанычу, почему ты с разбитым носом и дымом воняешь? Юра фыркает: - Да сам объясню. Сигаретами - от тебя, нос - на скейте разъебал. И после этих слов наваливается удушающим стыдом и красит щеки осознание собственной глупости: подрался, вызвонил Отабека, мол, пожалей меня, дурака. Юра склоняет лицо, "зашторившись" волосами, хохлится, втянув голову в плечи. Отабек улыбается по-доброму и, как нарочно, прикрывает губы рукой, делая затяжку. Юре хочется его ударить. Во рту противным привкусом остается невысказанное, банальное, но от того не менее правдивое: "Я просто соскучился", - а сплюнуть - еще горше. У Отабека сессия, недосып и… сессия. И жуткая нехватка времени. Юре даже как-то совестно было звать его в скайп после того, как он заснул прямо перед монитором. Но и не видеться две недели та еще тоска. И вот он, Отабек, стоит, с такой дурацкой улыбочкой, мол, я тоже скучал, что хочется его ударить. Свободную руку Отабек забрасывает Юре на шею и притягивает к себе, мимолетом ткнувшись носом в макушку. Раздраженный тон теряется, заглушенный в вороте толстовки: Юра буркает: "Волосы-то мне не спали", - и совсем не противится. - Давай уже просто до дома провожу? - спрашивает Отабек. Юра мямлит: - Как-то это совсем по-пидорски. - Почему? - Отабек отстраняется, разомкнув объятья, и, затянувшись в последний раз, щелчком пальцем отбрасывает окурок на тротуар. - Юр, тебя правда... напрягает это? - Что это? - Все это, - Отабек коротко вздыхает, словно спустив с плеч жуткую усталость. - Нет, - Юра мнется, набирает твердости голосу и решительно повторяет: - Нет. Ты мне нравишься. И мы как бы... встречаемся. И похуй на всех. - Ладно, давай домой. Холодно уже. Отабек щелкает хвостом скейта, поймав его в руку, бросает на асфальт и, оттолкнувшись ногой, берет разгон. Юра тут же хватает доску, чтобы догнать его. Кварталы смазываются одним жалобно скрипящим под колесами асфальтом, одной дорогой; маслянистые искры фонарей, уставшее дыхание города, еще свежая влюбленность в вечер и сигареты в кармане - так кстати. Юра прикуривает на ходу - ветер дергает за волосы и сбивает огонек зажигалки - у него выходит только с третьей попытки. И с третьей попытки верится, что бездумным, горьковатым от табака смехом можно покорить целый мир - и надо бы, чтобы рука к руке. Поравнявшись, Юра хватает Отабека за руку, и тот гнет шею, хмурится на дым и так нелепо теряет равновесие, съехав на газон. - Ты чего? - Юра останавливается рядом и нетерпеливо ведет опорной ногой взад-вперед, скрипя колесами доски по асфальту. Затягивается смущенно в последний раз и щелчком пальцем отбрасывает окурок. Отабек выглядит растерянным: нахмуренный, глаза зло бегают. - Ничего. Он подбирает с травы скейт и немного нервно швыряет на асфальт. - Ну, нет, - не унимается Юра, - то есть это тебя напрягают наши пидорские делишки, м? Мама небось по воскресеньям звонит, спрашивает, не нашел ли ты себе невесту, которая умеет стряпать бешбармак. - Юр. - Че Юр? А ты потом говоришь, что... Отабек зло печатает два больших шага и подходит вплотную, положив ладони Юре на шею, и так пристально смотрит в глаза, что последний замолкает на полуслове. Должно быть, они выглядят со стороны глупо: парочка бесстыдно влюбленных подростков. И ладони теплые от нетвердой злобы сжимаются в кулаки. Юра молчит и ждет смиренно, что Отабек скажет наконец, но в груди так щекотно, что его распирает произнести: - Бля, не смотри так. Я бешбармак готовить не умею. Отабек усмехается, чистит горло смешливым кашлем, будто и впрямь поверил. Юра греет замерзший нос, чуть поведя кончиком по его шее, и тянется, привстав на носки, к его рту. У Отабека на языке жжется горечь от сигарет, но целоваться с ним все равно по-странному сладко, так, что сосет под ложечкой. Время от этого, конечно, не замирает, и по тротуару все так же снуют прохожие, давят пятками слякоть и право на публичное проявление чувств, но Юре становится откровенно похуй на любого рода зрителей. Он думает: так и должно быть. Не бояться того, что все твои слабости заключены в одном человеке, а брать за руку и сплетать пальцы замком, чтобы запереть эту слабость покрепче и беречь, защищать от всех. От ветра холодит спину, и вороватые вздохи из душного рта клеятся к губам, на вкус отдавая сигаретами и совсем уж противно – жвачкой, и слезливо тянет ссадина у подбородка. Похуй. Юра закидывает руки Отабеку на плечи, стягивая шею в объятьях, прикусывает его нижнюю губу и не отпускает, оттягивая вниз, отчего Отабек нечленораздельно мычит: "Ольно", и Юра в ответ шипит сквозь сжатые зубы: "Такх и должхноыть".