yes, we were born to make history

Юра: спесивая походка, волосы до лопаток, речь, посоленная матерщиной. Юра: обкусанные ногти, ядовитая мимика, малахитовый скол в глазах. Не характер - три метра снега - от которых объятья колючие и горячие. Любить Юру - требуется терпения на троих, жить с Юрой - и того больше. К девятнадцати годам он становится только острее на язык и острее заточен на сгибах: все эти выпирающие косточки девочки-подростка, ключицы, которые хочется укусить, худые плечи и бесконечно длинные ноги. К девятнадцати он становится до безобразия высоким. Это такое странное, кособокое ощущение течения времени: вот Юра привстает на носках, обнимая Отабека за плечи, чтобы поравняться с ним носу к носу, а вот он, все тот же Юра, да выше на целую голову, привстает на носках, чтобы уложить подбородок Отабеку на макушку. Скрип босых пяток по полу, кольцо рук на шее. Отабек делает тяжелый нелепый шаг, а Юра буквально виснет на нем, вяло перебирая ногами. Жмется спиной к груди - и кожа марево-теплая после сна. - Юр, задушишь... - безучастным к собственной смерти от нежностей голосом тянет Алтын. - Да. Именно так я избавляюсь от со-о... - гласные проглатываются с зевком, - ...перников. Юра спускает локти с шеи Отабека ниже, стягивает руками поперек груди и свешивает через его плечо голову. Отросшие волосы щекочут шею; Отабек легко целует Юру в висок и утыкается носом. В светлых прядях путается такой по-странному родной запах, похожий на свежесть предрассветной прохлады, когда набираешь в грудь воздуха еще и еще - и никак не надышаться. Этикетка шампуня врет безбожно, заверяя, что это всего-навсего гамамелис. - Да чего ты сопишь мне в ухо, - Юра изворачивается, размыкает объятья и лениво потягивается, домашний и заспанный: спутанные волосы, след от подушки на щеке и свободно виснущие на узких бедрах боксеры. Отабек поддевает пальцем резинку, глухо хлопнув ей. - Дай угадаю - твои опять все в стирке? Юра отмахивается: - Да не, я просто перепутал, схватил вчера из комода. - Ты перепутал ящики? - Отабек с хрустом разминает шею и плетется на кухню, продолжая: - Твой - нижний. Юр, трусы - это уже перебор. Они тебе великоваты к тому же и... - Да в стирке все, в стирке! Чего ты начинаешь, господи, трусы зажал, - Юра умудряется занять сразу два стула, на один усадив задницу, а на другой закинув свои бесконечные ноги, и, зевая, указывает рукой на чайник: - Ебни кипяточку. - Юр. С десяток зычных казахских матов, не уступающих по красоте русским, чтобы выразить искреннее негодование, но только одно, колючее от злости "Юр" вместо "Как меня заебало, что кружки находятся по всей квартире и нет, сука, ни одной на законно положенной им, блядь, полке!" - А? Чего?.. Юра вытягивает шею и на удивление быстро оценивает ситуацию по недоброму взгляду и пустующей за плечами Отабека полке, и лениво принимается за поиски. - Сейчас. Кружки отыскиваются и под кроватью, и на подоконнике, и на крышке ноутбука. - Тебе какую? - Юра держит в каждой руке по две чашки и принюхивается к одной: - Для кофе? Или вот... С чайным пакетиком? Или... - Мытую, - припечатывает Отабек. Юра вздыхает так тяжко, будто направляется прямиком к гильотине, а не к раковине. Но все же стягивает наскоро волосы в пучок и принимается мыть посуду. Утро начинается не с кофе, утро начинается с поисков чистых кружек, или одежды, или запропастившегося телефона, потому что Плисецкий ухитряется создавать немыслимый хаос в их квартире. В их квартире. Съемной небольшой студии с видом на по-российски унылый сквер, с одной двуспальной кроватью и огромным диваном, который они купили только в доказательство редко захаживающему Якову, что спят они раздельно. А иначе Отабеку приходилось часто моргать и повторять: "на полу сплю, дядь Яш, для спины полезно". Звезды здорово напряглись, чтобы перекроить реальность таким образом: тренер Алтына чистосердечно заявил, смотря на золотую медаль, что он его не вытягивает, а вот переезд из Казахстана в Детройт или Монреаль сулит молодому спортсмену блестящее будущее. И Плисецкий тоже напрягся, со словами: "Нахуй Монреаль. Переезжай в Питер, и мы будем ненавидеть его вместе". И Отабек, он ничего не имел против дворов-колодцев, бесконечных проспектов и сырого климата, но согласился ненавидеть Питер за компанию. На расстоянии отношения — это сучья тоска, как тоска по руке, оторванной на мине - не обнять, не прикоснуться. До тошноты вязкие месяца звонков по скайпу, ежедневных "Доброе утро" и "Доброй ночи", которые и не добрые вовсе, а злые по отношению к двум бесконечно влюбленным придуркам. А чтобы было, о чем тосковать - встречи на соревнованиях, скоротечные дни дружеских объятий на публике и недружеских поцелуев в номерах гостиниц. И Питер полностью уничтожает эту концепцию раздельного существования. В самом деле Отабек не в силах ненавидеть этот город, даже за компанию. Отабек обожает Питер, потому что он состоит из катка, на котором они тренируются вместе, из привычных маршрутов, которые они протаптывают вместе, из квартиры, в которой они живут вместе. И хочется просто задрать голову, призывая небо в свидетели простецкому, но безумному счастью, и сказать "Спасибо". - Спасибо, - говорит Отабек, перенимая из рук свежевымытую кружку, и наливает в нее воды из фильтра. Юра фыркает в ответ, вылавливает ластящуюся к ногам бирманку и стискивает ее в объятьях, рассыпав суховей шерсти с ее хвоста. Неотъемлемые составляющие уюта: кошачья шерсть и Юрины волосы по всей, мать его, квартире. И Юра язвит по утрам, глядя на Отабека, вычищающего щеткой-липучкой черную футболку, мол, любишь носить черное, запасайся липкими роликами. Пятница, как в подарочную обертку, оборачивается во внезапный выходной - Яков слег с мигренью, и скрипя зубами так, что в телефонной трубке было слышно, отменил тренировку - только упаковка подарка трещит по швам из-за ссоры. Юра вспыхивает быстро, как спичка, Отабек держится стойко и не повышает голоса, но ссорятся они страшно и горячо, потому что всему есть предел, даже хваленому казахскому терпению. И подумать смешно: ссорятся из-за беспорядка в комнате. Беспорядок - это ужасающая объемами инсталляция хаоса (сваленная в кучу одежда на диване, один из коньков, оказавшийся на холодильнике, потреблядский мусор в виде упаковок от снеков) имени Плисецкого, разумеется. - Я не прошу убираться, я прошу хотя бы не мусорить, - Отабек ставит акцент на "хотя бы", самоотверженно заткнув внутренний крик педантичности. - Я устал с тобой жить... В сраче. Но Юра не дает закончить и бросает: - Так не живи! Отабек набирает воздуха в грудь - долго, как перед прыжком в воду - и выдыхает, только захлопнув за собой дверь балкона. Курит Отабек редко, очень редко, что одной пачки на месяц хватает. Курит, когда на балкон заползает по-особенному плотная тишина, что хочется расчертить ее дымом, или когда нервы, в конец растрепанные, хочется что провода зачистить, прижечь прикуренным кончиком сигареты - а после они как новые. Требуются в качестве нервов не просто крепкие провода, а стальные тросы, чтобы жить бок о бок с Юрой: он умудряется быть везде, разбрасывая по дому носки, футболки, кассовые чеки и резинки для волос, и даже закрадывается в карман Отабековой косухи, подарив зажигалку с леопардовым принтом - пятна азбукой морзе выстраиваются в "будешь_думать_обо_мне_даже_когда_сбегаешь_на_балкон_покурить". На тротуаре под окнами каблуки прохожих вытаптывают дерганый ритм города, с дорог наслаивается монолитный шум машин, похожий на зевоту вечно тоскующего Питера. Отабек тоже зевает, постукивает только ему известный ритм зажигалкой по карнизу и, погоняв в зубах фильтр сигареты, прикуривает. Это была дерганая взаимная симпатия в Монреале пять лет назад: помятая пачка "Мальборо", забытая прежним постояльцем в номере, и Алтын - со спицей нервного напряжения под ребрами. Затяжка, одна, маленькая, с привкусом стыда и риском быть застуканным тренером, и Отабек, дотошно правильный Отабек, наученный не грубить, не ругаться, не позволять себе лишнего, позволяет себе привычку. И пачки сменяются, кочуют из кармана куртки в карманы дорожной сумки, а привычка остается. Отабек затягивается, довольно прогоняет через легкие дым - успокаивает мигом - и выпускает мутное облачко в объятья городскому смогу. Июнь в Питере холодный, своенравный, но этим утром расщедривается на солнце, что даже ветер им пропитывается, плещется через бортик балкона теплом, совсем летним. Юра ступает босыми пятками прямо в пятно разлитого по плитке света и оглядывает, поморщив нос, курящего Отабека: - ЗОЖник, епт. Отабек в ответ приподнимает бровь, мол, какой есть, и молча кутается в дым. Спальный район под восьмым этажом многоэтажки распластывается весь как эксгибиционист, оголяет маленький сочно-зеленый сквер с детской площадкой, солнцем облизанные спины новостроек и пестренькие вывески магазинов в цокольных этажах - никакой гармоничной полифонии архитектурных стилей - елизаветинского барокко, русского ампира - только прямолинейная обыденность Выборгского. За пределами исторического центра Питер - город как город. - Видок прям как в нашей с дедом трешке в Москве, скажи, а? - Юра перегибается через бортик и подставляет лицо ветру. Отабек прислоняется плечом к дверному косяку, отойдя от окна, и затягивается, стараясь протянуть не слишком обиженно: - М-м. Похоже, да. Солнце стекает на пол, и босые пятки липнут к нагретому полу. Отабек, совсем успокоившись, лениво взмахивает рукой, поднося сигарету к губам - и каждой затяжке в легких тесно, потому что в грудной клетке запирается очень громоздкое ощущение и тепло ворочается, когда Юра размашисто потягивается, сводит лопатки, а затем разморенно повисает на подоконнике, опершись локтями и прогнувшись в спине. Он очень смешно, по-кошачьи совсем, подставляет лицо солнцу, и ветер рвется, чтобы подергать его за выпавшие из пучка волос пряди. Небо белое, как хлорированное, и глаза щиплет. - Эй, - Юра шкребет ногтями небритую щеку – светлая щетина выдает себя только на солнце, и выглядит он с ней до ужаса забавно. - Как там у вас, кочевников… Ну, утро… Ты говорил, что есть несколько слов для обозначения времени суток, а сейчас примерно «сиыр», да? Похвальная попытка к примирению, а главное – ненавязчивая. Отабек поправляет: - Сиыр сәске.* - Сатанинский язык. Отабек знает по умолчанию русский и казахский, по разговорному минимуму - английский, по крошкам необходимых фраз - итальянский; в четырех языках синонимами друг к другу складывается с сотню слов в значении "красиво". "Красиво" завязывается на языке узлом. Отабек хочет сказать что-то вроде: "Ты очень красивый сейчас" - волосы растрепанные, неровная цепочка засосов на бледной спине, и, черт, отабековы боксеры, которые шортами висят на бедрах - но от банальности как-то неловко и тошно, что впору бросаться к невербальным методам общения. Пальцы проходятся подушечками от копчика вверх, по позвонкам, и оглаживают затылок, заправив прядь волос за ухо: "Я люблю тебя". Юра ведет плечами, наморщив от щекотки нос, и улыбается: "Я тебя тоже".