Дар

POV Миша       Звонок. Идти на урок совсем не хочется. Вообще, литература — мой любимый предмет; мне нравится, когда, к примеру, говорят о книге, которую я прочел, обсуждают какие-то детали, на которые я даже не обращал внимания, дают оценку поступкам героев; нравится наблюдать со стороны.       Стоит ли говорить о том, что сам я в беседе никогда не участвую? И вовсе не потому, что мне нечего сказать (как раз наоборот), а потому, что, стоит мне открыть рот, как двадцать пар глаз оборачиваются и начинают сверлить меня своим взглядом, как будто, если я скажу что-то не то, оговорюсь, ошибусь, меня засмеют, начнут тыкать пальцем, предадут анафеме, сделают изгоем.        Глупо, знаю. Ведь это нормально, что люди смотрят на тебя, когда ты говоришь, и, казалось бы, что в этом такого? Я не знаю. Хотя кого я обманываю? Я прекрасно понимаю, почему я такой… нет, не особенный… другой, что ли. Но я не хочу думать об этом, не хочу заниматься самокопанием и поэтому который год занимаюсь самообманом — убеждаю себя в том, что таков мой характер, темперамент, склад ума - все что угодно, но не…       Понимаю, что от урока прошло больше пяти минут, а Татьяна Михайловна так и не пришла; взвесив в мыслях все «за» и «против», прихожу к выводу, что сбежать с урока прямо сейчас — не такая уж плохая идея. Скидываю вещи в сумку и мысленно проклинаю себя за то, что снова сел за последнюю парту и мне придется идти через весь класс, чтобы выйти из кабинета. Я уже поднимаюсь с места, но в дверях появляется учительница, весь класс очень кстати встает, чтобы с ней поздороваться, и я сливаюсь с толпой. Не удалось.       На самом деле, я не большой любитель свалить с урока, но сегодня у нас чтение стихотворений — моя любимая рубрика «опозорь себя сам». Отсидеться в уголке не получится, Татьяна Михайлова обязательно меня спросит. Она уверена, что я «очень одаренный и способный мальчик», но моя замкнутость мешает мне раскрыться. Она так сказала, когда оставила меня поговорить после уроков. Я, конечно, благодарен ей за заботу, она, в отличие от многих других учителей, меня хотя бы замечает. Но она не знает всего и свято верит в то, что, рассказав стихотворение перед всем классом, я смогу реализовать свой творческий потенциал. Но она не знает всего… — Здравствуйте, ребята, присаживайтесь. Если честно, я очень ждала этот урок, и многие из вас, думаю, тоже. Всегда интересно смотреть, как вы проявляете свои творческие способности, и поэтому, пока до экзаменов целых два года, можем позволить себе немного отвлечься от подготовки к ним. Ну, начнем… — она открыла журнал, — давайте сегодня пойдем с конца. — Татьяна Михайловна, третий раз подряд с конца начинаем, — возмутился сидящий за последней партой второго ряда Максим Шабанов, — каждый раз успеваем только я, Денис и Миша. Да, Мих? — он повернулся на меня, я быстро кивнул — заметно для Макса и, надеюсь, незаметно для Татьяны Михайловны, — тем более, Дениса нет. — Максим, давай, выходи.       Максим вздохнул и нехотя поднялся со стула. Он вышел на середину класса и с деловитым видом объявил: — Иосиф Бродский «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…»       Он начал читать, как всегда, бойко, живо (при том, что стих того не требовал), выделял интонацией не то, что нужно и делал паузы в ненужных местах. Но Максим подкупал своей энергией, плещущей через край. Я завидовал ему в этом. Правда, выбор стиха меня удивил — ему ли читать Бродского? Ему ли говорить «зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером» с его жизнелюбием и подвижностью? Хотя… кто бы говорил. У меня стихотворение о свободе. У меня, человека, окруженного страхами и недоверием ко всему вокруг.

… слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

      Максим победно произнес последние строки, так ни разу не сбившись и не забыв слова. Под аплодисменты класса, принятые у нас после каждого выступления, он горделиво пошел к своему месту, а я в это время с ужасом осознал, что наступила моя очередь. — Миша, мы готовы послушать тебя.       Мне стало страшно. Ладони вспотели, руки задрожали, ноги отказывались идти к доске, но я решил сегодня все-таки прочитать стихотворение полностью и дал себе слово, что ничто мне не помешает. Я вышел и встал напротив класса. Бояться было нечего — люди как люди. Кто-то смотрел с безразличием, кто-то с интересом, кто-то и не смотрел совсем, уткнувшись в телефон. Никто не смеялся, никто не тыкал пальцем, никто не шептался, да и с чего бы? Все хорошо. Я даже воодушевился; сделал глубокий вдох и начал: — Отрывок из произведения Михаила Юрьевича Лермонтова «Мцыри».

Ты хочешь знать, что делал я На воле? Жил…

      «МцЫри? Почему я думала, что правильно МцырИ?»       Блять. Началось. Опять. Просто игнорируй.

…и жизнь моя Без этих трех блаженных дней…

      «Почему он так тихо читает? Думает, если любимчик, то главное, чтоб училка слышала?»       Я сбился. Поднял глаза на класс. Все молчали. Выражения лиц были все те же.       «Ну же, Миша, давай, не волнуйся, ты способный мальчик.»       Татьяна Михайловна тоже молчала.       И снова перед глазами четвертый класс, конкурс чтецов. Я стою на сцене перед несколькими сотнями человек. Коленки дрожат и подкашиваются. Аплодисменты стихают, и я на выдохе объявляю в микрофон: «Сергей Михалков, „А что у вас?“». Идеальная тишина. И вдруг из зала:       «Его вообще родители кормят?»       И следом с другого конца:       «Кто его с такой дикцией на конкурс взял?»       И с первых рядов:       «С такими конкурентами Катюша точно победит.»       С ужасом смотрю в зал: никто и не пошевелился. Сидят все с теми же снисходительными улыбками и ждут, когда я начну. А голоса все звучат и звучат. Почему никто не обращает внимание? Неужели никто не остановит это?       «Чего он стоит, время тянет?»       «Родители не могли ребенка поприличней одеть?»       «У ребенка явно боязнь сцены, зачем его сюда отправили?»       Закрываю уши руками, падаю на пол и начинаю кричать. На сцену выбегает мама, подхватывает меня на руки и уносит за кулисы. Она спрашивает, что случилось, забыл ли я текст, не плохо ли мне. А я боюсь только одного — что она скажет, что не слышала эти голоса. И я спрашиваю.       Потом походы к психотерапевту. Тот говорит, что со мной все в порядке. Потом к гадалке. Она уверяет маму в том, что это был всего лишь приступ паники. А потом, когда мама выходит из комнаты, женщина просит меня остаться и чуть слышно говорит «Не бойся этого, это не наказание. Это дар».       В пятом классе я не кричу и не падаю. Я просто сбегаю. И решаю, что никогда больше не буду выступать на сцене. Но от этого «дара» не уйдешь.       В седьмом классе дерусь с мальчиком из параллели. Когда мое лицо уже похоже на кровавое месиво, опрокидываю его на землю и замахиваюсь. И вдруг слышу (или чувствую?): «Мама увидит и снова скажет, что я никчемный». Ослабляю хватку и снова получаю в лицо.       В девятом классе сижу в кафе с Аней, смотрю ей в глаза, кладу свою руку на ее, собираюсь сказать, что люблю, и тут чувствую (или слышу?): «Неужели скажет? Андрей так не тянул. Андрей был лучше, давно пора понять». Отпускаю ее руку и ухожу.       Все повторялось. Я поднял глаза на класс. Тишина. Неужели переборол? На выдохе я продолжил:

…Была б печальней и мрачней Бессильной старости твоей.

      «Ну неужели!»       «Зачем его вообще спрашивают?»       «Каждый раз одно и то же.»       Я убежал из класса. Я не справился со своим «даром». Снова.