Красная папка

Тишь. Этот дом всегда пуст и безлюден. Здесь я и познал то одиночество, что травит мою душу до сих пор… Но я готов мириться с ним ради тебя. Твоё фортепиано нежно шепчет мне «Канон» Пахельбеля… Я знаю. Ты играешь для меня. Поэтому не смею отводить взгляда от твоих длинных пальцев в чёрных перчатках. Мне нравится, как ты, чуть прикрыв глаза, играешь… Для меня. Я готов слушать тебя вечно. Играй… Мне нравится. Саша, — так я могу называть тебя тут, когда никого рядом нет, — играй. Этот дом всегда стоит в тиши и безмолвии. Мы давно не говорили. Прости меня за всё… Ты только играй Пахельбеля для меня. Эта музыка заполняет одичавшую душу. Моё одиночество отходит, а сердце вздрагивает в унисон «Канону». Я вижу твои прекрасные глаза. В них нежность — мне мерещится?.. Они же так прекрасны. Красные, даже где-то алые, но такие полюбившиеся… Играй. Пусть клавиши поддаются твоим бледным пальцам, несомненно горячим, под холодными перчатками. Дождь за окном не застаёт нашего единства. Я хочу прикоснуться к тебе, пока мы одни: мне же можно?.. Но я не смею. Я не могу нарушить эту великолепную музыку, в знак извинения… Ты так редко говоришь мне о чувствах. Я даже не помню, было ли это наяву, а может, только в моих снах. Но ты продолжай. Ливень не нарушил гармонии звуков. Гром — я вздрогнул. Но не сказал и слова. Боюсь отвлечь тебя. Эта музыка засела в голове. Только не останавливайся… Мне нравится, как ты играешь. Продолжай. Помню, как один раз я с тобой кружился в вальсе, спокойном, даже холодном. Но что эта была за музыка вокруг нас! А твои глаза, движения, руки — я думал, что растаю… Пахельбель теперь напоминает мне тебя. Спасибо, что играешь сейчас для меня. Фортепиано так ласкает слух. Я не могу двинуться. Сидя в мягком кресле, я лишь еле заметно дышу. Я страшусь, что ты перестанешь играть. Саша, я люблю тебя… Почему ты никогда не говоришь мне это? Хотя я же знаю: ты понимаешь, что не нужно. Я и так вижу. Но иногда мне хочется услышать эти слова из твоих уст. Да, знаю, это всего лишь слова, но они такие желанные… Как ты нежен с этим фортепьяно. Невольно мне даже хочется подставиться под эти ладони… Как звуки, заполняющие вечно пустующий дом, невероятны, ведь они раздаются под твоими пальцами. Я не могу дрогнуть, хоть и майский ливень бьётся в окна, сверкают молнии и бушует гром — я не смею. Как же мне хочется вновь взять тебя за руки и танцевать под эту мелодию произвольный вальс. Положить свою руку на твои тёмные волосы, оттянуть рубиновый шарф, чтобы только коснуться твоей бледной кожи…       — Гюнтер, — тихо зовёшь ты. Твой глас пробудил мой временный бред. Я открыл глаза, встречаясь с твоими. Ты глядишь так выжидательно, что я не сразу понял, что те волшебные ноты исчезли с фортепьяно. Я встаю в ответ твоей протянутой руке, трогаю её слегка робко, смотрю в твои глаза. Знаешь, они всегда такие ледяные. Но я понимаю, что за этими глазами. Молча обнимаю тебя. Я счастлив.       — Спасибо. Ты стоишь минуту, может, две. А потом одной рукой прижимаешь меня к своей сильной груди. Прости, Саша. Я не могу долго обижаться на тебя… Ты чувствуешь, что груз вины падает с твоих плеч и благодарно вздыхаешь. Сегодня ты мне позволяешь поцеловать тебя. Ты касаешься моих белых волос так же осторожно, верно, боясь снова навредить… Мой шрам на щеке давно уже зажил. Но твои пальцы в ледяных перчатках всё равно притрагиваются к пластырю. Мне кажется, или в твоих глазах сейчас вина?.. Ты ведь прощён…       — Саша, — ты позволяешь прижимать тебя. А я нагло вкушаю сие минуты, наслаждаюсь нашим единством… Гром всё ещё пытается заглушить наш немой разговор.       — Не стоит. Это пройдёт. И ты выдыхаешь. Я опять пользуюсь твоим безоружием, целуя твои вечно неподатливые губы… А этот рубец мне будет напоминать о нашем единстве. Я прощаю тебя, Саша.

Ты только играй Пахельбеля… Для меня.