Красная папка

Гилберт проснулся, когда услышал тихий голос Вани под ухом. Приоткрыв глаза, он отдалённо понял, что находится сейчас в спальне. Кругом темнота, но память сама помогла смастерить картинку окружения. Но сейчас он не думал об интерьере. Рядом с ним лежал Иван: зажмуривший глаза, шепчущий что-то еле слышно, то и дело сжимая своё одеяло… Лицо его было обеспокоенным, бледная рука касалась собственной шеи, на которой даже в этой темноте можно было заметить белесые следы от шрамов. Особенно их стало видно при внезапной вспышке молнии. После следовал угрожающий гром. А Брагинский всё так же лежал рядом, свернувшись калачиком и бормочущий невнятные фразы… Гил наблюдал за этим недолго, ведь просто так лежать было бессмысленно. Когда его ладонь коснулась чужой длани. Ваня, скулящий во сне, умолк. А через мгновение схватился за длинные пальцы, прижимая к своей голой груди. Правда, тяжёлое дыхание не угасало. Байльшмидт не хотел будить Ивана, ведь тот в последнее время и так мало спал. Он лишь высвободил его из одеяла, приблизился к нему и сжал в лёгких, но крепких объятьях, только после накрывая себя и любимого тёплым одеялом. Ваня тут же вцепился в Гила, утыкаясь носом в его шею. Гром — руки Ивана дрогнули. Гилберт вздохнул, поглаживая русского по спине, кудрявой макушке, мягкой щеке. Дрожащее дыхание постепенно выравнивалось, выгнутые брови — расслаблялись, а уста перестали шептать бессвязный бред. Альбинос ласково оглаживал его, пытаясь дать знать, что всё хорошо. Осторожно он прикоснулся к холодной ладони, что всё ещё не отпускала шею. И та, двигаемая прикосновением, отпрянула… Молния — старые шрамы вновь бросились в глаза. Байльшмидт вздохнул, губами невесомо касаясь светлых кудрей. Его ладонь успокаивающе поглаживала чужую шею.       — Тише, Ваня…- чуть слышно шепчет он на чужое ухо.- Я здесь…

А гроза продолжала биться в окно.